Побег из тьмы - Павел Дарманский

За три года служения я слышал в алтаре разговоры, споры, толки обо всем, но только не о боге. Доходы, денежная кружка, интриги и кляузы, приключения пьяниц и развратников, похабные анекдоты, женщины, различные блюда, сорта вин, табака — вот темы, которые обычно интересуют церковников. Если же и говорят о чем-нибудь другом, то чаще всего о мелочных вопросах церковного устава или практических тонкостях внешней стороны богослужения, но только не о боге, не о заповедях, не о добродетели.

Вполне был прав Белинский, когда писал в письме к Гоголю: «большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, схоластическим педантством да диким невежеством… Неужели же в самом деле вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа?.. Не есть ли поп на Руси, для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства?»

Я убедился, что противоречие между жизнью и вероисповеданием имеет место и в среде верующих. Нравственное поведение их не соответствует тому, что они исповедуют. Молящимся, стоящим в церкви на коленях, ничего не стоит перессориться между собой, обругать друг друга словами, которые неприлично произносить даже вне церкви. А когда подходят к кресту или за «освященной» водой, устраивают такую толчею, какой вы не увидите ни в магазине, ни на вокзале… Наблюдались даже случаи рукоприкладства. И все это на фоне церковного богослужения.

Поведение многих верующих в общественных местах, в семье, в квартире никак нельзя назвать нравственным. Сами же они очень любят «обличать» безбожников, обвиняя их во всех смертных грехах.

Я знал постоянно ходившую в церковь молодую девушку по имени Серафима, которая избила свою мать за самое безобидное замечание — не читать книг до полуночи, а на следующий день пришла в церковь каяться. Старая женщина Анна, прослывшая молитвенницей, осуждала молодежь за пение и танцы на «страстной седмице», но ей ничего не стоило на той же «страстной седмице» убить двух соседских куриц, зашедших в ее двор. Я знал многих верующих женщин, которые своим поведением отравляли жизнь соседям, хотя прекрасно знали о существовании евангельского завета «любить ближнего своего, как самого себя».

Должен признаться, что я старался не быть пассивным созерцателем безобразий, чинившихся в среде церковников. Считая, что божья благодать, полученная мною при посвящении в сан, требует служить истине и дает право быть посредником между богом и людьми, я, естественно, вступил, как мне казалось, в спасительную борьбу со злом. Вел с прихожанами братские разговоры о нравственности, с отдельными из них спорил на богословские темы, выступал в среде членов причта, обличая отступников от заветов Христа, выражал возмущение самодурством настоятелей, которые руководствуются своими прихотями, а не каноническими правилами и т. п. Но ревность моя и обличения оставались гласом вопиющего в пустыне.

Следует сказать, что я не встретил поддержки ни среди молодых, ни среди старых священнослужителей. Даже мой бывший друг священник В. Лесняк, с которым мы четыре года просидели за одним столом в духовной академии и который хорошо знал мою неподдельную религиозность, тоже нашел, что я излишне «ревную по боге».

— Зачем тебе эта борьба? — говорил он. — Каждый должен спасаться как может. Ведь Ломакин, Тарасов, Медведский, Румянцев, Лукин и прочие шутя свернут тебе шею.

— Нет, извини! — возражал я. — Девиз «спасаться кто как может» можно отнести к простым верующим. А ведь мы избраны самим богом быть светом миру, солью земли, городом на верху горы, мы должны показывать пример, идти впереди стада Христова, а не плестись позади стада, должны водить пасомых на место злачно, а не в пустыню, поить их живою водою слова божия, а не соленою, — горячился я.

Но все-таки Лесняк оставался при своем мнении, что каждый будет отвечать за себя на «том свете», а здесь не стоит «дразнить гусей».

В целях повышения религиозного сознания и нравственного совершенствования верующих я усердно проводил работу среди прихожан: ближе знакомился с ними, совершал индивидуальную исповедь, а не общую, вел душеспасительные беседы, произносил плановые систематические проповеди в церкви (чаще вечерами после «акафиста») о взаимоотношениях верующих с богом и своими ближними, о любви к ближним, о молитве вообще, о молитве «Отче наш…», о 9 заповедях блаженства, о 10 заповедях «закона божия» и т. д. Но потом убедился, что это напрасный труд. Я безотчетно начинал сознавать, что все эти заповеди и заветы устарели, что они чужды современному человеку. Эту мысль я усиленно отгонял от себя, не хотел соглашаться, что религия отжила свой век и теперь является тормозом в развитии науки и культуры.

Как-то между священником Александром Денисюком и мною зашел богословский спор. Бывший псаломщик, окончивший еще до революции духовное училище, Денисюк, как оказалось, не допускал к причастию невенчанных женщин. Доходило до курьезов: он не исповедовал даже вдов, давным-давно оставшихся без мужей, но не венчавшихся в свое время. Я доказывал, что такая строгость неразумна, поскольку вплоть до X века церковный обряд венчания не был обязательным для всех. Точнее: венчание первоначально (в течение веков) было привилегией царей, царских фамилий и высших аристократов. И только в X веке византийский император Лев VI в своих законодательных новеллах предписал всем вступающим в брак гражданам Византийской империи обязательно принимать церковное венчание. Но Денисюк и слушать не хотел, усматривая в моих аргументах ересь. Свое же мнение он подтверждал единственной ссылкой на практику своего знакомого протоиерея Петра Чеснокова из Новгородской области.

В то же время святые отцы не соблюдали никакой «строгости» по отношению к детям. Вопреки церковным каноническим правилам и гражданским законам СССР, запрещающим «совершение религиозного обряда над детьми вопреки воле родителей, хотя бы и по просьбе родственников», и Чесноков, и Денисюк (да и вообще все попы!) ничтоже сумняшеся крестят детей и исповедуют, и причащают.

С настроением ревнителя православия я отправился на Обводный канал в духовную академию, чтобы взять нужный свод канонических правил и, как говорится, на строке доказать Денисюку, обличив его невежество. В садике, за которым находится здание духовной академии, я встретил иеромонаха Леонида (в миру Лев Львович Поляков), преподавателя истории русской церкви.

— А, отец Павел! Мир тебе и твоим домочадцам!

Мы поздоровались и по-христиански облобызались.

— Послушай, я слышал, что ты не на шутку вступил в брань с попами, — начал он. — Зачем это тебе? У тебя семья, дети. Плюнь ты на них и на их деяния. Заранее скажу, что ничего ты не добьешься, тебя еще и обвинят и грязью обольют с ног до головы. Это, милый человек, такой мир! Ты же изучал историю церкви. Помнишь, в течение веков, между патриархами и папами, епископами, попами и монахами сколько было кляуз, интриг, доходивших до убийств, подкупов, пыток. Я в начале своей пастырской деятельности тоже возмущался, обличал неправды таких зубров, как Ломакин, Тарасов и иже с ними, но кончилось тем, что мне набили, как говорится, и в хвост и в гриву и заставили смириться.

— Нет, отец Леонид, я не согласен с вами, — запротестовал я. — Вы смирились, я смирюсь, другой смирится… А почему же высшее духовенство не смиряется? Разве заповедь о смирении касается только простецов и рядовых священников? Нет, за правду надо стоять, что бы там ни было.

— Милый человек, пойми ты, что моральное разложение попов, а в связи с этим и отступление от древних церковных постановлений неизбежно. Так же неизбежно, как, скажем, неизбежно было в свое время разложение дворянского класса. Время, голубчик, время и условия жизни сделают все.

Сказать правду, я был ошеломлен как откровенным признанием моего бывшего преподавателя, так и новизной его мыслей.

— Еще раз повторяю: это такой мир… Запомни! — похлопывая меня по плечу, сказал отец Леонид, и мы распростились.

Я был взволнован до глубины души. «Это такой мир! Это такой мир…» — звучал в ушах зычный голос иеромонаха.

С течением времени я твердо убедился, что действительно «это такой мир». Преподаватель догматического богословия в семинарии, ныне покойный протоиерей Александр Васильев писал мне из Одессы: «Ты знаешь, мне довелось служить во многих местах. И убедился, что хорошо там, где нас, попов, нет. Я рад, что ты согласен со мной. И такие места есть. Поверь, дорогой, что недалеко то время, когда этакие места будут повсюду. Вот эти самые Дуцыки, Шапошниковы, Монаховы, Кремлевы и иже с ними (имена их ты сам веси) сами не верят ни во что и верующим жизни не дают».

Иеромонах Леонид, вероятно, и не думал, что случайная встреча и короткая беседа произведет в душе моей такой переворот и даст толчок тому, что случилось год спустя.