Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Одессы, заняли ее и взяли в свои руки. Во время пребывания немцев в Одессе жилось ничего, но после ухода их стало очень плохо. Ушедшие немцы сдали город в руки добровольцев. В то время шли сильные бои под Херсоном, куда из Одессы отправились греческие и добровольческие войска и, потерпев большое поражение, принуждены были отступить, даже сдав Одессу. Но недолго пришлось ждать прихода добровольцев. Спустя месяц большевики сдали город с большими потерями.

В августе мы выехали из Одессы в Константинополь. Я был первый раз за границей.

14 лет

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в Шуменскую гимназию

До революции я жил в городе Николаеве Херсонской губернии. Отец мой занимал должность участкового товарища прокурора этого города и почти все время находился безвыездно здесь. Именно начала революции я не помню, а начну свой рассказ с того времени, когда город был взят и освобожден от коммунистов армией генерала Деникина.

У нас был собственный дом, который отец продал, наняв недалеко от него квартиру в 5 комнат, одну из которых власти реквизировали для одного телеграфиста с семьей. И вот один раз, гуляя во дворе под окнами этой комнаты, я увидел на земле скомканную телеграмму. Я поднял ее и прочел: «Армия генерала Деникина нескольких десятках верст от Николаева» – и приказ лица, пославшего эту телеграмму, о немедленной эвакуации учреждений. Прочитав ее, я бегом бросился к матери, показать ей эту приятную весть. Отца в это время не было дома, так как он был арестован большевиками и сидел в тюрьме вот уже вторую неделю как бы за то, что в Одессе белогвардейцами были арестованы видные коммунисты. Показав матери телеграмму, я с братом пошел на улицу посмотреть, что там делается. Около ворот стояла подвода, на которую нагружали вещи телеграфиста. Через несколько минут он пришел к матери, попрощался и сказал, что он с семьей вынужден покинуть Николаев. Попрощавшись, он сел на подъехавшую бричку и поехал по дороге на вокзал. Через полчаса уже весь город знал о том, что большевики эвакуируются, и везде около ворот стояли люди. Некоторые были довольны, а другие, не скрывая своего неудовольствия, говорили: «Вот увидите, этот Деникин будет гораздо хуже себя показывать, чем большевики». Вечером уже все войска, бывшие в городе, были выведены за город для защиты. Мост, ведший в соседнюю деревню Варваровку, которая находилась по другую сторону Буга, был здесь переполнен телегами, экипажами, автомобилями бывшей «Великой армии труда». Скоро после этого ночью мы вдруг услышали, что за городом происходила оживленная пальба, и через несколько времени в город влетели, как безумные, кубанцы под предводительством генерала Слащева, догоняя и убивая на месте бегущих красноармейцев. Утром пришел из тюрьмы папа. Теперь наступила совершенно новая жизнь. Все подешевело. Папа опять занял свое бывшее место.

Так прошло около двух месяцев. Как вдруг опять послышались слухи, будто бы большевики усиливаются, и в самом деле, недели через две деникинцы стали эвакуироваться в Херсон. И мы решили ехать тоже туда, к родным, а папа на новое место службы в Одессу. Ехали в Херсон мы очень долго при пятидесятиградусном морозе. Приехав ночью, наняли бричку и поехали к родным. Прожив в Херсоне две недели, поехали в уездный город Алешки, который находился в 18 верстах от Херсона. На берегу рек Днепра и Конки. Там жила моя тетка, земский врач, к которой мы и ехали. Ехали по замерзшему Днепру на санях. Был сильный мороз, и мы порядочно-таки перемерзли.

Приехав на квартиру тетки, мы обогрелись. Здесь мы познакомились с бывшим товарищем прокурора. В Алешках мы прожили два года. В самом начале нашего пребывания там было очень хорошо; конечно, скучно без отца, от которого мы не имели никаких сведений. В начале июня пришли сюда опять белогвардейцы. Они никак не могли пробраться в Херсон, а от взятия его зависел весь успех дела. За городом установили батареи, и когда из Херсона подплывали вооруженные пушками и пулеметами большевистские пароходы, то эта батарея по ним стреляла. Один месяц Алешки 17 раз переходили из рук в руки. Тогда мы уходили за два километра к нашим знакомым в виноградный питомник, но и туда долетали большевистские снаряды. Так мы этот весь месяц ходили – то в город, то за город. А вечером, бывало, ляжешь между виноградом, подмостишь под бок пальто и спишь до тех пор, пока не услышишь над собой свист снаряда и не вскочишь, как ошалелый; а снаряд уже пролетел и, вырыв кусты винограда, упал, вырыв большую яму. Мы сейчас бежим и подбираем еще горячие осколки. Но скоро ряды белогвардейцев опустели от чересчур частых стычек, и им пришлось отступить в Крым. Помню, как мама, узнав от одного солдата, что в одной батарее находится наш знакомый офицер, бывший раньше судейским, взяла меня с собой, и мы пошли туда. Помню, меня больше всего поразили орудия, расставленные в порядке и покрытые чехлами. После ухода белых войск мы узнали, что один человек ищет пассажиров, чтобы ехать в Варну. Мы согласились поехать и для этого отправились в Херсон. Хозяин этого судна ехал в Варну, а сказали чекистам, что едем в Севастополь.

Перетерпев в пути много бурь, мы приехали в Варну и увидели папу. Через несколько месяцев после моего выздоровления от сыпного тифа поехали в Софию.

15 лет

Мои воспоминания до поступления в Шуменскую гимназию

Наступила революция. Солдаты тысячами ехали с фронта домой увидать жену и детей после долгой разлуки. Воевать было незачем. Я был в это время в Киеве и учился в 8-й гимназии. Занятия были неаккуратны. Преподаватели часто не приходили. Власти менялись чуть ли не каждый день: то петлюровцы, то матросы, то гетманцы, то большевики и т. д. В городе были грабежи и пожары. Занятия часто прерывались, пока какая-нибудь власть не укреплялась. Большевики победили и укрепились в городе, и пошли расстрелы и убийства. Год кончался; переводили в следующие классы буквально всех, несмотря на плохие баллы. Разошлись красные варвары; залили кровью одежду, руки и душу; убивали ни за что ни про что невинных людей; надругались над верой. Большевики в храмы Божьи вторгались, убивали священников, вынимали мощи и разбрасывали по церкви, ругались по-большевистски, смеялись, но Бог терпел и терпел.

Спустя некоторое время гимназия закрылась, и наша семья уехала в Херсонскую губернию, где я и пережил морально ужас революции и голода. В 1921 году осенью большевики брали разверстку, то есть налог. Хлеб у крестьян забирали почти весь, оставляли очень