Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

спрашивает разрешение сходить в церковь: «Пойду послушаю, барин, поминают ли батюшку-царя или нет, больно не верится мне, что уже нет его, батюшки». Странно мне показалось это недоверие к окружающим, к правительству. В голове старого слуги не могла поместиться мысль, как это люди, такие же люди, как он, могли свергнуть, лишить власти Божьего помазанника. Он идет в церковь – уж если там «его» не поминают, значит на то святая воля Божья.

Вскоре, по обстоятельствам семьи, я должен был переехать в Балашов, к моей бабушке. Там, я помню, в гостиной, увитый красными флагами, висел портрет Керенского. Это была работа бабушки. Она, по ее словам, со вздохом облегчения, со скрытой радостью встретила звуки «Марсельезы». Но дедушка, он был человек старого закала, терпеть он не мог всяких вольнодумств и свобод, подтрунивал над ее взглядами и даже однажды в присутствии гостей показал кукиш Керенскому, спокойно висящему на стене под красными флагами.

В сущности говоря, я так мало был заинтересован происходящими событиями, что мне было решительно безразлично, кто правит и как правит.

Политические интересы появились у меня лишь тогда, когда я видел, что то или иное событие интересует взрослых. Помню, что я даже заплакал, когда распространилась весть о самоубийстве Каледина. Но с появлением на политическую арену большевиков я почему-то стал явно их ненавидеть, и то, кажется, потому, что все стало дорожать и мне стали меньше покупать игрушек.

В Балашове я пробыл около года. В это время на Украине появились немцы. После долгих просьб и убеждений бабушка наконец решила отпустить меня с одним знакомым офицером в Полтаву к родителям. Железные дороги в то время уже находились в довольно жалком состоянии, и поэтому поездка не обошлась без инцидентов. Кроме того, переезд границы был также довольно беспокоен. Не помню, какие станции приходилось проезжать, какие проходить пешком, но знаю, что вся эта процедура заняла у меня около недели.

В Полтаве, мне тогда было около 12 лет, начали складываться мои убеждения. Под влиянием моей воспитательницы m-lle C-lle, ярой поклонницы революции и республики, я стал решительно на сторону республиканских форм правления. Я стал поклоняться свободе и вольности. Но это ничуть меня не заставило стать большевиком; напротив, я стал их горячим ненавистником, в их лице я стал видеть протест против свободы. Собственно, свободу я понимал в ее идеальном смысле.

Если в стране свобода, то, как думалось мне, там должно было быть абсолютное равенство, каждый человек был себе господином, и единственные законы, которыми должны были руководствоваться граждане, – это законы совести, законы нравственности. Такой свободе я поклонялся.

Но, увы, меня окружало совсем иное. Каждый день я узнавал из газет, что в стране, которая прикрылась красным флагом, флагом свободы, происходят аресты, насилие и убийства. Мне странно было, что во главе нации, которая воспиталась и росла на устоях христианства, которая крепла, склонив богомольно голову под чуть слышные слова деревенского батюшки, читающего Евангелие, встали люди не православные, встали евреи, ничего общего не имеющие с русским народом. Меня стало возмущать гонение на церковь.

Между тем у нас в Полтаве, под крылышком немцев, жизнь шла спокойная, мало чем отличающаяся от жизни «при царе». Жители довольно радушно относились к немцам. Это обстоятельство немного поражало. Пускай, думал я, при немцах живется хорошо, пускай они ввели порядок, водворили спокойствие; это очень хорошо с их стороны, но каким образом и для чего превозносить их, унижаться перед ними? Мне было странно, да и до сих пор я понять не могу, каким образом люди, которые еще недавно были нашими врагами, люди, которые послужили причиною нашей «милой революции», причинившие столько несчастья нам, русским, стали вдруг нашими друзьями, чуть ли не нашим божеством? Но это мне открыло глаза на другое. Я мало-помалу стал понимать, каким образом русские люди, православный русский народ, так легко отказался от своих убеждений, с таким легким сердцем затоптал свои идеалы. Почему? Да потому, что никогда их у него не было. И если русский человек делал что-либо, так только потому, что так делали другие, а вовсе не по своим убеждениям, которых у него никогда не было, да и не будет.

Русская гимназия в г. Шумене, Болгария (24 мая 1924 г.)[162]

1 класс

<Аноним>

Я не помню, в котором году я выехал из Севастополя, но помню, что я ехал на пароходе, который назывался «Рион», потому что Красная армия подошла к Перекопу, и добровольцы отступали к Севастополю. В этой армии был мой отец, и когда добровольцы вошли в Севастополь, то был издан приказ, чтобы все семейства добровольцев уезжали в первую очередь. Мы собрали вещи и на другой день сели на «Рион», о котором я уже упомянул. Наш пароход двинулся поздно вечером, и когда мы отчалили от пристани, то мы увидели пламя, взрывы и нам сказали, что это горят пороховые склады и от них загорались дома. И от взрывов убивало много людей, как и почему, я не знаю. Вдруг появился какой-то человек, и у него была адская машинка, и никто не заметил ее, но вдруг один матрос бросился на кого-то и, убив его, схватив машинку, выкинул ее за борт.

Итак, мы поехали дальше, и когда выехали в открытое море, то мы увидели, что нас догоняет один пароход. Капитан нашего парохода приказал остановить пароход, миноносец «Звонкий». Его послали к нам для того, чтобы он провел нас до Константинополя, и у него было немного угля, чтобы дать нам немного, так как у нас было очень мало угля. Мы с ним вместе поехали в Константинополь, но по дороге нам все-таки <не хватило угля>, тогда, на наше счастье, был сильный ветер, и мы, поставив парус, поехали дальше; на нашем пароходе все были голодны, так как не было ни хлеба, ничего. На наше счастье проезжали недалеко 4 американских парохода, и наш капитан обратился к ихнему начальнику с просьбой о том, чтобы он довез нас до Константинополя. Он согласился довезти нас до Константинополя и притом дал нам хлеба и консервов. Таким образом, мы на другой день были уже в Константинополе.

В Константинополе мы держали карантин, но вдруг к нам подъехал один миноносец и взял всех детей в Константинопольский американский приют; там мы пробыли одну неделю, и после нас опять повезли на пароходе «Рион» в Галлиполи… Был дождливый день, когда мы приехали в Галлиполи, то мы