Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Но когда она пошла совсем по другому руслу, многие спохватились, а было уже поздно. Да и спасение Родины шло слишком оригинально. Во всех этих благих начинаниях Россия отступала на задний план. Под лозунгом «Спасай Родину» скрывалось желание нажиться и самые низкие стремления. Как-то странно, с одной стороны, такое громадное напряжение сил, и моральных, и физических, такой успех, и, кажется, вот уже близко, и вдруг – крах, полнейшее поражение, и все лопнуло.

Максимов С.

Мои воспоминания с 1917 года

Весть об отречении императора Николая II от престола в пользу своего брата Михаила Александровича пришла к нам на Дон раньше, чем пришел манифест, подтвердивший эту печальную весть. Казаки приняли ее без всяких признаков радости; приходилось утешать себя тем, что Михаил, может быть, вступив на престол, успокоит волнение, но уже смутно чувствовалось, что события пойдут дальше этого. Когда же Михаил отказался без Учредительного собрания вступить на престол, ясно стало, что началась революция.

Я жил в то время в Новочеркасске. Сюда весть о случившемся дошла, конечно, гораздо позже, чем произошли все события. Когда стало уже официально известно об отречении и образовании нового Временного правительства, толпы распропагандированных солдат запасных пехотных полков с красными знаменами и плакатами, с пением революционных песен двинулись с манифестациями по всем улицам города. «Долой царизм», «Мир без аннексий и контрибуций», «Свобода, равенство и братство» – пестрело на всех плакатах. Чувствовалось, что что-то великое, страшное и вместе с тем печальное происходит на Руси. Горько и неприятно было читать различные брошюры и листовки, очерняющие царя и всю его семью. Кругом царила радость, блистали красные банты и тряпки, снимались портреты царской фамилии, но не радостно было на душе.

Страшная весть о бегстве с германского фронта наших солдат поразила громом. Столько лет усилий, столько пролитой крови русских солдат, и все это для того, чтобы даром отдать все своим же врагам. Позор, никогда не покрывавший наших солдат, не был теперь для них понятен. Нет царя, нет дома, пропаганда милостивых господ эсэров, эсдеков, кадетов и т. п. предателей России возымели свое действие на душу солдата. Преклонение перед Керенским и присными среди всей русской интеллигенции было громадно. Однако у нас на Дону никакого преклонения не было. Временному правительству, как законному, подчинились, и только. У нас, казаков, были свои интересы, своя жизнь. Наши полки еще держали фронт. Избранному временно атаману предстояло создавать Круг для обсуждения положения и выборов нового атамана. Сердце казака было гордо. Фронт казаками оставлен в последнюю голову, выступление большевиков в Москве задавлено казачьими полками. Казак верен дому и присяге.

Все же господа, возглавлявшие революцию, уже косились на Дон. Там нарождалось свое крепкое самоуправление. Круг избрал атаманом доблестного генерала Каледина, героя Луцкого прорыва. В крае был полный порядок и спокойствие. Это-то и не понравилось верхам. Временное правительство во главе с «товарищем» Керенским возвело на атамана клевету. Они говорили, что он пропагандирует среди казаков против правительства. Действительно, атаман поехал по Дону с целью ближе присмотреться к жизни и нуждам казаков. Для объяснений на Дон были посланы два члена Временного правительства (фамилий точно не помню). Атаману дали знать об этом, и он поспешил вернуться в Новочеркасск. На заседание Круга явились два посланца, которые в своих речах говорили, что на Дону скрываются контрреволюционеры, бежавшие из столиц. В ответ сказал им свою великолепную памятную всем казакам речь Митр<офан> Петр<ович> Богаевский, председатель Круга. Два часа говорил он. Затаив дыхание слушали казаки, но последние знаменитые слова: «С Дону выдачи нет» – переполнили чашу. Восторг был неописуем. М. П. носили на руках, а пристыженные «министры» незаметно исчезли из залы и на другой день убрались восвояси.

Это послужило поводом к тому, что Керенский стал всюду кричать, что Каледин и его казаки отделились от России, они ее предали и т. п. Это была ложь, наглая ложь, но русские люди были так ослеплены «говорильней» Керенского, что верили этой лжи и вместе с тем бежали в Новочеркасск, на Дон отравлять там собою доселе чистую атмосферу. Все правители – от Родзянко и до последнего члена В<ременного> п<равительства> – перебывали впоследствии там. Даже Керенский, приняв другой вид, незамеченным прожил несколько дней у нас.

Наступила Октябрьская революция. Опять казаки и учащаяся молодежь защищали клеветавшее на них правительство, но силы их были слишком малы, и власть перешла в руки Ленина – Троцкого и других крыс запломбированного вагона. Начались ужасы и террор Великой, превзошедшей все, русской революции. Волна, грозная волна большевизма катилась к нам на Дон, но казачество уже было готово защищать грудью родные станицы, родные хутора. Началась борьба. За спиной донцов смогла образоваться Добровольческая армия, потом разросшаяся в значительную армию.

<Аноним>

Мои воспоминания с 1917 года

В 1917 году 28 февраля Россия была объявлена республикой. Как и всегда при перемене старого строя, начались беспорядки, началась «Великая бескровная русская революция».

В это время я жил на юге России, в Севастополе. Известие об отречении государя было встречено у нас дома очень печально. Мои родные отнеслись к этому очень несочувственно.

В городе все заволновалось: говорили речи, собирались митинги, решено было упразднить (городовых) полицию и заменить ее милицией, и вообще переливали из пустого в порожнее. К этому времени Государственную Думу решили распустить и созвать Учредительное собрание; снова начались волнения, так как депутаты в него избирались от каждой партии, благодаря этому каждая партия желала представить большее число кандидатов; революционеры давали голосующему за их партию по рублю.

Лето 1917 года прошло довольно спокойно, но осенью наряду с Учредительным собранием возник Совет рабочих и крестьянских депутатов. В декабре начались избиения офицеров, на митингах проповедовали избиение буржуев, говоря: «Попили нашей кровушки, но теперь хватит; 300 лет пили, а теперь и мы попьем» и т. п. В Севастополе всем распоряжались матросы и какие-то подозрительные личности; каждую ночь расстреливали офицеров, но мирных жителей пока не трогали; жизнь страшно вздорожала, но занятия в школах еще не прекращались. Вечером по улицам опасно было ходить, так как пьяные матросы стреляли из револьверов и винтовок, не целясь, куда попало. Потом начались налеты; приезжали матросы на автомобилях и начинали обыск, под предлогом найти спрятанное оружие; случайно под эту категорию подходили портсигары, часы и прочие золотые и серебряные вещи.

Осенью 1918 года мы уехали за границу, где пробыли больше полугода; побывали в Турции, Греции, Сирии, Египте и в итальянском Триполи. Хотя я не любил большевиков, но благодаря им я получил возможность ознакомиться с заграничными государствами.