В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

на целом свете. У нас с ним был душевный разговор. Хватит ему одного удара, который он пережил, когда тебе было три года.

– Какой удар? – Казаринов не понял, о чем хотел сказать генерал.

– Ты разве не знаешь, что твой отец в Гражданскую войну командовал 113‑м стрелковым полком, который сейчас занимает позиции на Бородинском поле?! Только тогда этот полк назывался Петроградским.

– Мой отец?! Командовал 113‑м стрелковым полком?! – В расширенных глазах Казаринова металась тревога.

– Да, твой отец командовал Петроградским, теперь он стал 113‑м стрелковым полком, и погиб на льду Финского залива при штурме Кронштадтской крепости. Разве ты об этом не знал?

– Я знал о его гибели… – Губы Казаринова дрожали. – А то, что этот полк – теперь наш полк, 113‑й, я не знал.

– Дед твой тоже об этом узнал только сегодня. Как и ты, он был глубоко растроган. Итак, торопись, лейтенант, штабная машина ждет тебя у первого поста. – Генерал и член Военного совета крепко пожали Казаринову руку, и тот, откозыряв, покинул отсек командарма.

– Ну а вы… – генерал обратился сразу к трем разведчикам, – вы, орлы, отдыхайте. Вы заслужили за сегодняшнюю ночь по двойной законной фронтовой норме. В болоте-то, в октябре, да еще в такую стужу, чего доброго, можно и легкий насморк схватить.

Шутка командарма разведчиков развеселила.

– А вот об этом, товарищ генерал, лучше всего старшине или начпроду прикажите, а то ведь нам не поверят, – нашелся и здесь Иванников. – Или накажите своему адъютанту. – Иванников кивнул в сторону адъютанта.

– Ох, Иванников!.. – Генерал, сощурившись, погрозил Иванникову пальцем. – Горит земля у тебя под ногами!.. Смотри у меня, сорвиголова!.. Ну ладно, хлопцы, вы свободны, ступайте отдыхать. Все будет приказано.

После ухода разведчиков командарму сразу показалось, что главный отсек блиндажа словно опустел. Почти совсем не спавший двое последних суток адъютант генерала, сидя на корточках в углу отсека, боролся с одолевавшим его сном. Зато переводчик, ерзая на чурбаке, служившем ему сиденьем, ждал приказаний командарма или члена Военного совета.

– Сколько вам нужно времени, чтобы перевести этот документ? – Генерал положил перед лейтенантом лист, который извлек из пакета пленного.

Переводчик пробежал взглядом по страницам текста.

– А писаря мне дадите? У меня скверный почерк.

– Сразу двух, чтоб написанный перевод был в двух экземплярах.

– Для этого нам потребуется не больше десяти минут.

– Прекрасно! Значит, к пяти ноль-ноль перевод будет готов?

– Так точно, товарищ генерал. А может, даже раньше. Кому сдать перевод и подлинники?

– С вами будет дежурный по оперативному отделу. Передадите ему. – Бросив взгляд на адъютанта, командарм распорядился: – Дежурного по оперотделу и двух писарей ко мне. Да побыстрее!

Когда через несколько минут в отсек командарма вошли дежурный по оперотделу в звании майора и следом за ним два худеньких, небольшого росточка лейтенанта, которые, вскинув к виску руку, хотели доложить о своем прибытии, генерал жестом остановил их:

– Без доклада! Бумага и ручки с собой?

– С собой! – почти в один голос ответили писари.

– Тогда марш за стол и – за работу. Когда рукописный перевод будет готов – срочно перепечатайте на машинке. Ясно? – Вопрос был обращен к дежурному по оперотделу штаба.

– Ясно! – отчеканил майор.

– Документ секретный? – спросил командарм у переводчика, который, нахмурившись, сосредоточенно читал документ. Вопроса генерала он не слышал – так захватил его текст документа. – Я спрашиваю – бумага секретная?! – повысил голос командарм.

Переводчик вскочил как ужаленный. Глаза его выражали испуг.

– Документ особо секретный!.. Директива штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии. Очень опасная директива…

Командарм окинул взглядом майора, переводчика и писарей:

– Задача ясна?

– Ясна! – вразнобой ответили все четверо.

– Как только будет отпечатан машинописный текст документа – оригинал и перевод принесите сразу же ко мне во второй отсек. А сейчас надо подняться наверх. Подышать кислородом Бородинского поля. Завтра утром его задушат дымы тротила.

Командарм и начальник штаба, сопровождаемые адъютантом генерала, вышли из блиндажа. Ночь стояла тихая, лунная, для первой половины октября не по сезону морозная. После сырого воздуха блиндажа, прокуренного махоркой, на всех пахнуло такой свежестью и нежными, еле уловимыми запахами облетевшей листвы окружающих Бородинское поле рощ, что командарм, широко разбросав руки, несколько раз полной грудью вдохнул, задерживая на несколько секунд дыхание.

– Эх, в эту ночку посидеть бы на крылечке родительского дома, полюбоваться звездами и луной! Смотрите, какая она сегодня круглолицая и почему-то печальная.

На Москву на большой высоте, давая о себе знать нудным, тянущим за душу монотонно-вибрирующим гулом, шла волна тяжелых ночных бомбардировщиков. Командарм стал прислушиваться к нарастающему гулу.

– Судя по силе и плотности звука, идет целый полк тяжелых бомбардировщиков.

– Это уже третья волна за сегодняшнюю ночь, – пояснил начальник штаба.

– Вы что, совсем не спали?

– Почти. Мы с лейтенантом Русманом, пока он переводил, а писарь стучал на машинке, искурили полторы пачки «Беломора». Хороший парень этот Русман. Умница и воспитан. Его нужно поощрить.

Командарм хотел что-то сказать в ответ, но выбежавший из блиндажа сержант-связист запальчиво протараторил:

– Товарищ генерал!.. Вас срочно просит к телефону Тридцать второй.

Командарм чертыхнулся, спустился по бетонным ступенькам в блиндаж, прошел в центральный отсек, где в углу, у железной печки, в которой потрескивали сухие дрова, сидел дежурный телефонист. Остановив взмахом руки пытающегося встать телефониста, Лещенко взял у него трубку.

– Слушаю тебя, Тридцать второй.

Голос Полосухина звучал глухо, словно доносился откуда-то из подземелья.

– Товарищ Пятый!.. Сообщаю горькую весть: по дороге из Можайска на мой командный пункт академик Казаринов попал под бомбежку.

– Он жив?.. Ранен?.. – сдавленно проговорил командарм.

– Погиб. Тело его повезли в Можайск.

– Где это произошло?

– За Горками, метрах в двухстах от памятника Кутузову, на шоссе. Почти прямое попадание.

Много потерь пришлось пережить генералу Лещенко за войну. Не раз хоронил он павших на поле боя друзей, прощался со смертельно раненными, писал письма-соболезнования вдовам и сиротам погибших… Но эта смерть как-то особенно потрясла его. Еще утром у него с академиком была хоть и непродолжительная, но не по-военному трогательная, задушевная беседа, которая на всю жизнь оставит след в его душе.

– На похороны академика отпустите в Москву лейтенанта Казаринова! – отрывисто бросил командарм в трубку. – На четверо суток. Он только что поехал к тебе. И срочно обеспечьте транспортом доставку тела покойного академика в Москву. Не забывайте, что погиб выдающийся советский ученый, депутат Верховного Совета. Поддержите лейтенанта Казаринова.

– Сделаю все как положено, – глухо, словно через подушку, донесся из трубки голос полковника Полосухина.

– Готовьтесь к утренней контратаке. Она будет горячей. – Командарм передал трубку телефонисту и, застыв на месте, первую минуту никак не мог сообразить, что