Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

противоречие его характера. Энергичный до чувственности, явно настроенный на жизнь, полную нормальных инстинктов, и в то же время впитавший из дома и школы убеждение, что человек по природе грешен и что грех - это преступление против всемогущего и карающего Бога, он никогда ни в мыслях, ни в поведении не примирял свои природные импульсы с приобретенными убеждениями. Пройдя, предположительно, через обычные эротические эксперименты и фантазии подросткового возраста, он не мог воспринимать их как этапы развития, а считал их действиями сатаны, стремящегося заманить души в безвозвратное проклятие. Концепция Бога, которая была ему дана, почти не содержала элементов нежности; утешительной фигуре Марии было мало места в этой теологии страха, а Иисус не был любящим сыном, который ни в чем не мог отказать своей матери; он был Иисусом Страшного суда, которого так часто изображали в церквях, Христом, угрожавшим грешникам вечным огнем. Постоянные мысли об аде омрачали слишком религиозный ум, чтобы забыть о них в житейской суете. Однажды, когда он возвращался из отцовского дома в Эрфурт (июль 1505 года), его застала страшная гроза. Вокруг него сверкнула молния и ударила в близлежащее дерево. Это показалось Лютеру предупреждением от Бога, что если он не посвятит свои мысли спасению, то смерть застанет его врасплох и проклятым. Где он мог жить спасительной преданностью? Только там, где четыре стены исключат или аскетическая дисциплина победит мир, плоть и дьявола: только в монастыре. Он дал обет святой Анне, что если переживет эту бурю, то станет монахом.

В Эрфурте было двадцать монастырей. Он выбрал один, известный верным соблюдением монашеских правил, - августинских эремитов. Он созвал своих друзей, выпил и спел с ними, как он сказал, в последний раз, и на следующий день был принят в монастырскую келью в качестве послушника. Самые низкие обязанности он выполнял с гордым смирением. Он читал молитвы, самозабвенно повторяя их, мерз в неотапливаемой каморке, постился и бичевал себя, надеясь изгнать бесов из своего тела. "Я был благочестивым монахом и так строго соблюдал правила своего ордена, что... если когда-нибудь монах попадал в рай путем монашества, то и я должен был попасть туда ..... Если бы это продолжалось дольше, я бы замучил себя до смерти бдением, молитвами, чтением и другими делами".12 Однажды, когда его не было видно несколько дней, друзья ворвались в его келью и нашли его бесчувственно лежащим на земле. Они принесли лютню; один из них сыграл на ней; он ожил и поблагодарил их. В сентябре 1506 года он дал нерушимые обеты бедности, целомудрия и послушания, а в мае 1507 года был рукоположен в священники.

Его собратья-монахи дали ему дружеский совет. Один из них заверил его, что Страсти Христовы искупили греховную природу человека и открыли искупленному человеку врата рая. Чтение Лютером немецких мистиков, особенно Таулера, давало ему надежду на преодоление ужасной пропасти между грешной по своей природе душой и праведным, всемогущим Богом. Затем ему в руки попал трактат Иоанна Гуса, и к его духовному смятению добавились доктринальные сомнения; он задался вопросом, почему "человек, который мог писать так по-христиански и так мощно, был сожжен..... Я закрыл книгу и отвернулся с израненным сердцем".13 Иоганн фон Штаупиц, провинциальный викарий августинских эремитов, проявил отеческий интерес к беспокойному монаху и посоветовал ему заменить аскетизм внимательным чтением Библии и святого Августина. Монахи выразили свою заботу, подарив ему латинскую Библию - в то время это было редким приобретением для отдельного человека.

Однажды в 1508 или 1509 году его поразила фраза из Послания святого Павла к римлянам (1:17): "Праведный верою жив будет". Медленно эти слова привели его к учению о том, что человек может быть "оправдан" - то есть сделан праведным и, следовательно, спасен от ада - не добрыми делами, которых никогда не будет достаточно для искупления грехов против бесконечного божества, а только полной верой в Христа и в его искупление за человечество. У Августина Лютер нашел еще одну идею, которая, возможно, возобновила его ужас, - идею предопределения, согласно которой Бог еще до сотворения мира навсегда предназначил одни души к спасению, а другие - к аду; и что избранные были избраны Богом по свободной воле, чтобы быть спасенными божественной жертвой Христа. От этой последовательной нелепости он снова вернулся к своей основной надежде на спасение по вере.

В 1508 году по рекомендации Штаупица он был переведен в августинский монастырь в Виттенберге и занял должность преподавателя логики и физики, а затем профессора теологии в университете. Виттенберг был северной столицей - редко резиденцией Фридриха Мудрого. Современник назвал его "бедным, незначительным городком с маленькими, старыми, уродливыми деревянными домами". Лютер описывал жителей как "сверх меры пьяных, грубых и склонных к кутежам"; они имели репутацию самых сильно пьющих в Саксонии, которая считалась самой пьяной провинцией Германии. В одной миле к востоку, говорил Лютер, цивилизация заканчивалась и начиналось варварство. Здесь, по большей части, он и остался до конца своих дней.

К этому времени он, должно быть, стал образцовым монахом, потому что в октябре 1510 года его вместе с одним монахом отправили в Рим с какой-то неясной миссией для августинских эремитов. Его первой реакцией при виде города было благочестивое благоговение; он распростерся на земле, поднял руки и воскликнул: "Слава тебе, о святой Рим!". Он совершил все обряды паломника, благоговейно склонился перед святыми мощами, поднялся на коленях на Скалу Санта, посетил десяток церквей и заработал столько индульгенций, что почти желал смерти своих родителей, чтобы избавить их от чистилища. Он осмотрел Римский форум, но, судя по всему, его не впечатлило искусство эпохи Возрождения, которым Рафаэль, Микеланджело и сотни других художников начали украшать столицу. В течение многих лет после этой поездки он не делал никаких замечаний по поводу мирской жизни римского духовенства или безнравственности, распространенной в то время в святом городе. Однако десять лет спустя, а также в старости в своих иногда образных воспоминаниях о "Застольной беседе", он описал Рим 1510 года как "мерзость", пап - как худших, чем языческие императоры, а папский двор - как "обслуживаемый за ужином двенадцатью голыми девушками".14 Очень вероятно, что он не был вхож в высшие церковные круги и не имел непосредственного представления об их безусловно легкой морали.

После возвращения в Виттенберг (февраль 1511 года) он быстро продвинулся по педагогической лестнице и был назначен провинциальным генеральным викарием своего ордена. Он читал курсы по изучению Библии, регулярно проповедовал в приходской церкви и выполнял работу по