Ересь Хоруса: Омнибус. Том I - Дэн Абнетт

Позолоченные крыши, остроконечные шпили и могучие башни теснятся на ограниченном пространстве, и в огромном городе-дворце ни на мгновение не затихает движение, словно это живое существо. Податели петиций, слуги, солдаты и писцы наполняют его проспекты жизнью и шумом. Из кухонных печей Города Просителей поднимаются дымки, но воздух здесь много чище, чем тот, что остался в памяти Нагасены. Он чувствует запахи, которые ветер приносит от Дворца, словно вести из далеких земель.

— Что ты видишь? — спрашивает Нагасена, показывая рукой в окно.

— Я вижу Дворец, — отвечает Картоно. — Это прекрасное зрелище. Дворец крепок, красив и полон жизни.

— А за Дворцом?

— Горы и восстановленный мир. Небо, чистое, как весенний ручей, и облака, словно дыхание гигантов вокруг пиков Дхаулагири[202].

— Опиши гору, — приказывает Нагасена.

— Зачем?

— Не спрашивай, просто опиши ее, пожалуйста.

Картоно пожимает плечами и переводит взгляд на горы, сверкающие на солнце чистым серебром крутых склонов.

— Гора возвышается над окружающим ландшафтом и блестит, словно полированный щит. Мне кажется, что я могу рассмотреть высокую вершину Гангкхар Пуенсум[303]. Ты видишь Гангкхар Пуенсум?

— Да, мне кажется, я ее вижу. А что?

— Это плохая примета, друг мой. В легендах мигоев говорится, что после смерти Пань-гу[204], прародителя их расы, его голова превратилась в Гангкхар Пуенсум, и этот пик стал императором всех гор. Древние короли мигоев должны были карабкаться по его склонам, чтобы обратиться к богам с просьбами или испросить их благословения. До сих пор еще никому не удалось добраться до вершины, и мигои говорят, что именно поэтому они остались в оковах, словно настоящие рабы.

— Короли мигоев? У них нет ни королей, ни предков, — возражает Картоно. — Это же раса генетически усиленных рабочих. У них и прошлого-то нет, не то что королей.

— Возможно, возможно, — отвечает Нагасена. — Это известно тебе и известно мне, но знают ли об этом мигои? Может, они выдумали себе фиктивную историю и мифическое прошлое, чтобы оправдать свое место в этом мире? Не легче ли переносить тяготы жизни, если верить, что на то была воля богов?

— И увидеть вершину этой горы не к добру? — спрашивает Картоно.

— Так говорят мигои.

— С каких это пор ты обращаешь внимание на приметы, господин? — интересуется Картоно. — Такие вещи хороши только для недалеких мигоев.

— Может быть, — говорит Нагасена. — Но я писал пейзаж в поисках указаний.

— Писал пейзаж? Это что, новая форма прогнозирования, изобретенная летописцами? — со смехом восклицает Картоно. — Признаюсь, я не слышал об этом.

— Картоно, перестань дерзить, — одергивает его Нагасена. — Я этого не потерплю.

— Прошу прощения, господин, — мгновенно раскаивается Картоно. — Но идея пророчества через создание картины… это в наше время по крайней мере необычно.

— Только потому, что ты не художник, Картоно. В древности художники верили, что в каждом из них горит искра божия. Они верили, что тот, кто умеет видеть, может заметить в гениальных произведениях частицу божественного промысла. Легенда говорит, что Цзинь Нун[205], великий художник из Чжоу, создал великолепную картину, а когда посмотрел на свое творение, увидел в нем волю небес и сошел с ума, поскольку подобные вещи не для простых смертных. Он сжег картину, отрекся от прежней жизни и ушел со своими тайнами в горы, где стал одиноким отшельником. Нашлись желающие отыскать кратчайший путь к мудрости, они преследовали его и умоляли поведать тайны, но Цзинь Нун всегда отсылал этих глупцов прочь. Наконец он попал в руки бессовестных людей, и бандиты прибегли к пыткам, стремясь узнать у него божественную тайну, но Цзинь Нун ничего им не сказал и впоследствии был сброшен со скалы.

— Не слишком веселая история, — замечает Картоно. — Я надеюсь, ты не собираешься идти по стопам Цзинь Нуна?

— Картоно, я талантлив, но не настолько, — отвечает Нагасена. — Кроме того, история на этом не закончилась.

— Вот как? И что же произошло дальше?

— Когда душа Цзинь Нуна рассталась с телом, вмешались боги. Они позволили художнику самому выбрать свою следующую жизнь на земле.

— Он воплотился снова?

— Так говорит легенда, — отвечает Нагасена.

— И кем же он предпочел стать?

— Некоторые утверждают, что он стал гранатовым деревом в садах Лю Шонг, другие утверждают, что он превратился в облако. В любом случае, он достиг благословения небес, а этим можно гордиться.

— Да, конечно, — соглашается Картоно. — А ты… Ты видишь что-то в своей картине?

— Попробуй лучше ты, — говорит Нагасена и отходит от мольберта.

Картоно поворачивается, чтобы взглянуть на картину, и Нагасена наблюдает, как взгляд слуги скользит по нанесенным на шелк линиям. Нагасена знает, что обладает талантом, и пейзаж, видимый из башни, передан с незаурядным мастерством.

Он не ищет одобрения, а ждет подтверждения того, что тревожит его весь день.

Картоно молчит.

— Говори, — приказывает ему Нагасена. — И будь честным.

Картоно кивает.

— Верхушки зданий дворца сгрудились, словно заговорщики, а над ними нависают горы. От вершин на землю падает холодная тень. Мне казалось, что шпили сверкают серебром, но ты окрасил их скорбной белизной. И облака такие низкие и мрачные посреди сурового неба. Мне не нравится эта картина.

— Почему не нравится? — спрашивает Нагасена.

— Я ощущаю исходящую от нее угрозу, как будто злоба варпа затуманивает шелк.

Картоно отводит взгляд от полотна и хмурится, но за окнами башни не видит ничего подобного. Солнце заливает горы золотистым сиянием, а по соблазнительно голубому небу, словно бродячие менестрели, неспешно плывут облака.

— Ты написал это сегодня? — спрашивает Картоно.

— Да, — отвечает Нагасена.

— Я не вижу того, что увидел ты, господин.

— Этого я и не ожидал. Мы все смотрим разными глазами, и пейзаж в наших душах окрашивает личное восприятие мира. Ты с оптимизмом смотришь на мир, лишенный преследований и убийств. А я вижу…

— Что? Что видишь ты?

— Ах, Картоно, я старый человек, и мои глаза становятся слабыми, — неожиданно осторожничает Нагасена. — Мало ли что я могу увидеть…

— Скажи мне, что ты видишь? — просит Картоно.

Нагасена вздыхает и вглядывается в картину.

— Я вижу ожидающую нас эпоху тьмы. Мир знает об этом и страшится грядущего кровопролития. Я боюсь, что мы вот-вот вступим в логово спящего дракона и разбудим опасность, ужаснее которой еще не ведали.

Картоно качает головой.

— Ты говоришь о Хорусе Луперкале. Стоит ли беспокоиться о мятежном Воителе? Его армия, возможно, уже повержена в прах. И пока мы тут разговариваем, Феррус Манус и остальная ударная флотилия Рогала Дорна, вероятно, уже празднуют победу.

— Боюсь, что ты ошибаешься, Картоно, — говорит Нагасена. — Я уверен, что Воитель являет собой более страшную угрозу, чем кто-либо может себе представить. И еще я уверен, что лорд Дорн, к несчастью, недооценил масштабы мятежа.

Нагасена откладывает кисть и направляется к выходу из башни. Он спускается по семидесяти двум ступеням и выходит в свой розовый сад. Он хотел бы провести здесь больше времени, но сознает, что его желание невыполнимо. Картоно следует за ним, и они, словно два призрака, бредут по изящным и изысканно украшенным комнатам виллы.

— Что ты задумал? — спрашивает Картоно, когда Нагасена входит в свой кабинет.

Три стены кабинета выкрашены белой краской и украшены шелковыми драпировками и древними картами давно не существующих земель, а четвертая занята полками, на которых разместились свернутые свитки и тяжелые фолианты. В центре комнаты стоит невысокий письменный стол из темного орехового дерева, а на его полированной поверхности аккуратно расставлены письменные принадлежности.

— Я готовлюсь, — уклончиво отвечает Нагасена, выводя руками на пустом участке гладкой стены сложные узоры.

— К чему готовишься?

Фрагмент стены перед Нагасеной отодвигается в сторону, открывая глубокую нишу, где развешано оружие и броня. Генераторы конверсионного поля, паутинки, длинноствольные винтовки, энергетические клинки, перстни-лазеры, плазменные пистолеты, рукавицы-кастеты, дробовики, излучатели, фотонные сети и стазис-гранаты. Орудия для преследования и поимки.

— К охоте, — говорит Нагасена.

— А на кого мы будем охотиться? — спрашивает Картоно с оттенком раздражения в голосе.

Нагасена улыбается, но в его улыбке нет теплоты. Он знает, что ответ только сильнее запутает его друга.

— Я еще не знаю, — говорит Нагасена.