Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Цветущая зелень

На ближних и дальних утесах,

Белые облака тянутся цепью,

Шуршанье сосны слилось с журчаньем воды.

На листьях дерев повисли

Капли прозрачной росы.

И слышится тихий шепот ветра.

На вершине, у самой пропасти, уже были припасены веревки и корзина. Родственники обступили Ли Цина. Кое-кто держал в руке чарку с вином. Какой-то старик обратился к Ли Цину с такими словами:

— Почтенный Ли! Тобой завладела мысль о Дао-Пути{6}, и сердце твое исполнено решимости. Вступив на стезю небожителей, ты непреклонен в своем стремлении уйти в иной мир. Однако, отпуская тебя, мы должны поступить как положено, чтобы потом не раскаиваться. Ты знаешь, что эта мрачная пропасть бездонна и до сей поры никто не отваживался в нее спуститься. Зачем же рисковать своей драгоценной жизнью? Не лучше ли сначала опустить туда какого-нибудь ловкого парня?! А когда он поднимется, разузнать, есть ли там, внизу, следы бессмертных. И лишь после этого опустить в пропасть тебя. Так-то оно верней будет, надежней!

Ли Цин улыбнулся.

— Благодарю за совет, почтенный! Но тот, кто стремится к Дао-Пути, должен рисковать даже жизнью, иначе удостоится лишь жалости небожителей, но никак не чести стать их учеником. Что же до этой пропасти, толкуют, будто она и есть седьмой путь в мир бессмертных. Почему бы мне в этом не удостовериться самому, вместо того чтобы сидеть сложа руки, заранее страшась каких-то напастей? Подобные страхи, скажу я вам откровенно, могут только ослабить веру в Путь, а это лишь усилит нашу привязанность к нечистому бренному бытию. Решение мое твердо, и я не отступлюсь от своего, как бы меня ни уговаривали… Не тревожьтесь, почтенные родичи! Вспомните лучше поговорку: «Не смейтесь над тем, что может случиться потом».

— Слова ваши драгоценны для нас, как нефрит или жемчуг, и мы внемлем им с величайшим вниманием, — сказали родственники.

Тогда Ли Цин прочел такой стих:

Я давно презрел жизнь,

Будто вовсе нет ее у меня,

У Заоблачных Врат помахал я рукой

В знак расставанья.

Однако ж одиноким я никогда не останусь,

Хоть и смешон мне порой

Небожитель, что Чайник держал{7} при себе.

Он ведь тоже Путь пытался постичь.

И все же тревожит меня, что на торжище

Будет висеть этот чайник таинств.

Родственники дослушали стих до конца, ничего, однако, не уразумели, покачали головой и вздохнули. Лишь один из них, робея, сказал:

— Почтенный Ли! Ваше стремление постичь Путь воистину безгранично. И мы от всей души желаем вам встретиться с бессмертными.

— Спасибо за внимание и заботу… Ну, а теперь начнем… — сказал Ли Цин.

Обратившись к небесам, он сделал два поклона, не проронив ни одного слова, залез в бамбуковую корзину, махнул на прощанье рукой. Ворот с намотанной веревкой стал раскручиваться, и корзина поплыла вниз. Глядя на это, кое-кто из родственников позеленел от ужаса, а кое-кто, покачав головой и щелкнув языком, заметил:

— Всего было у старика вдоволь, да видно мало показалось. Обуяло старого пустое желанье в пропасть лезть, искать бессмертных. А зачем? Видно, за смертью своей полез!

Ли Цин между тем опускался все ниже и ниже, и никто не знал, когда он вернется. Говорят, что

Бессмертные

Всего лишь обычные люди.

Но только простые люди

Не хотят совершенствоваться.

Спустившись вниз на много тысяч чжанов, Ли Цин наконец почувствовал, что корзина коснулась дна. Он выбрался из нее и огляделся в надежде обнаружить хоть какие-то следы бессмертных. Но кругом царила темнота, не видно, как говорится, ни верха, ни низа, хоть глаз выколи. А земля сырая, вязкая. Ноги скользят. Ли Цин сделал шаг-другой и упал. С трудом поднялся, ступил еще шаг и снова упал. Потом еще и еще и в конце концов потерял сознание. Между тем родственники, дожидавшиеся наверху, увидели, что близится вечер, а Ли Цина все нет, и потеряли надежду на его возвращение. Веревка больше не дергалась, колокольцы молчали.

Кто-то сказал:

— Видно, попал он в беду — задохнулся в смрадном и волглом тумане.

Опять принялись крутить ручку ворота и вытащили корзину наверх. Но она оказалась пустой. Родственники заволновались, снова опустили корзину вниз, немного погодя подняли ее, но, как и в первый раз, она была пуста. Кто вздыхал, кто посмеивался, кто утирал слезы, кто горько сетовал. Посторонние же, шумно обсуждая происшедшее, стали расходиться.

Один из родни с обидой сказал:

— Как только мы его не отговаривали, не послушался он нас, по-своему сделал, полез в пропасть. Семьдесят лет прожил на свете, по-людски мог умереть, чтобы мы прах его захоронили. А сейчас как быть? Ничего от него не осталось!

Снова послышались вздохи, всхлипывания. Самый разумный из родичей заметил:

— Рожденье и смерть — события поистине великие в человеческой жизни, и определены они Небом. Нынче день рожденья Ли Цина совпал с днем его смерти. Останься он дома, все равно умер бы, и потому не следует напрасно терзаться и мучиться! К тому же он сам так хотел, хотя знал о смертельной опасности, что грозит ему. Сдается мне, что и впрямь от него ничего не осталось, кроме одежды. Давайте же разойдемся сейчас по домам, потому как все равно уже поздно, а утром призовем на совет мудрых даосов. Пусть поднимутся на гору и покличут душу Ли Цина. А одежду его мы захороним — так в древности поступали. Рассказывают, что государь Сюань-юань{8} постиг Великий Путь, и на Небо вознесся возле Динху — Озера Треножника. А меч и сапоги, которые после него остались, положили в гроб и захоронили возле Мост-Горы. Кто знает, быть может, наш Ли Цин теперь уж тоже стал бессмертным! Тогда не лучше ли соорудить ему могилу, чем понапрасну причитать и убиваться, со страхом глядя в зияющую пропасть?

Уразумев, сколь справедливы эти речи, родичи утерли слезы и удалились, а утром снова пришли на гору, чтобы воззвать к душе почтенного Ли Цина. Затем свершили церемонию положения во гроб, а как сравнялось семь седьмин{9}, колоду предали земле. Но об этом мы говорить не станем.

Меж тем Ли Цин, который, как мы знаем, упал без памяти на землю, вскорости очнулся, пошарил вокруг рукой и понял, что очутился в небольшой расщелине, всего в чжан шириной. Под ногами же была все та же вязкая осклизлая