Все истории. Кроме романов - Аше Гарридо

– Да ладно, ладно, – примирительно сказал Никола. – Убрали тебя оттуда, нечего сказать. Бандероль без адреса. Хранить вечно. Знаешь, сколько лет прошло?

– Сколько?

– Да не одна тысяча.

– Не может быть…

– И Пан умер.

– Не может быть…

– Точно, точно. Была верная весточка. Умер, мол, Великий Пан. Тыщи две тому назад. Кто ж тебя теперь домой вернет?

Иларий смотрел потерянными глазами, желтоватое радостное безумие в них выворачивалось отчаянной изнанкой. Губы дрожали. Пальцы вцепились в мех на коленях.

– Ладно. И здесь люди живут. И всякие прочие. Раз уж так вышло, давай справим поминки по Великому Пану.

Никола придвинул в угол крепкий стол, поставил бутыль самогону на травах, стаканы граненые, две банки армейской тушенки, литровую банку маринованных огурчиков, вышел в сени, навалил в миску капустки. Снова подвесил котелок, теперь из воды горбились коричневые клубни.

– Щас мы ее, родимую, в мундирчиках… А пока давай… не чокаясь.

В растерянности от неожиданных и ошеломительных новостей Иларий подзабыл недавний опыт, а прозрачный вид напитка не вызвал в нем опасений. Он, взяв пример с хозяина, лихо опрокинул стакан.

– Да что ж ты! – забеспокоился Никола, поднося ему огурчик на вилочке. – Это ж тебе не виноградное разбавленное. Это ж чистый самогон. Ты закусывай, закусывай.

По-козьи проворно фавн схрупал огурец и приободрился. В глазах растеклась теплая влага, улыбка тронула помягчевшие губы.

– Амброзия чистая, – проворковал он. – С нектаром сладким.

Волк кивнул, наливая по второй.

– Организму надо не давать опомниться. Ударная доза называется. Пей. Как лекарство. И все пройдет.

Выпили по второй.

– Погоди-ка, – сказал Волк, орудуя консервным ножом. – Нельзя без закуски.

Выпили по третьей. От тушенки Иларий отказался, схватив вилку в кулак, решительно вонзил ее в пупырчатый огуречный бок.

– А капустку квашеную что ж не ешь? Самая, извини, козлиная пища.

Фавн лихо тряхнул головой, не удержался, опрокинулся на подушки, но тут же приподнялся на локте и сказал:

– Ты что, до четырех считать не умеешь?

– Еще? – удивился Никола внезапной бойкости гостя, однако охотно потянулся к бутыли.

– Вот было бы у меня четыре ноги, был бы я козлом. А так…

Капуста ему не понравилась.

– Погоди-погоди, – пообещал Никола. – Завтра я тебя от бочки не оттяну, вот увидишь. А картошечки горяченькой? В твое время такого не едали. Заморский клубешек, а прирос к земле родной, – ссентиментальничал Никола.

«Ох, что-то меня развозит. Набегался, толком не ел. И не спал. Надо бы того… аккуратнее… И главное – закусывать».

– Я ведь тоже, понимаешь, не в своем времени, – пожаловался он, чтобы утешить Илария. – Внуки-правнуки давно отбегали, черны вороны белы кости поглодали. А я – вот он. Здесь недавно.

– А тебя-то как сюда?..

– Своей волей. Одному дураку Ивану нос утереть хотел. Это я потом уже у Хайнлайна… ты не знаешь, это писатель такой американский… ну, из тех краев, где картошка растет. Читал я у него, что толку в этом никакого. Ну, а в те-то времена Хайнлайнова душа еще в горних высях своей очереди дожидалась. Некому было мне, дураку молодому, объяснить… А дело было так…

Никола потянулся, не глядя взял с полки книгу. На обложке, гордо выпятив грудь, красовался желтый петух в сапогах со шпорами и боевой косой на плече. Книга сама раскрылась на странице с большой буквой «Ж» в рамке с хохломской «травкой».

– Жил-был царь Берендей, у него было три сына, младшего звали Иваном.

Фавн, подперев кулачком разрумянившуюся щеку, слушал и слушал, поблескивая желтыми глазами. Волк увлекся, читал с выражением. Когда дошел до поедания Иванова коня, прервался.

– Конину терпеть не могу. Угнал я его подальше. Уж больно хотелось подружиться с добрым молодцем. Говорю же – дураком был. Дальше слушай.

И все подробно рассказал: как Иван-царевич, руки загребущие, имея за пазухой дивную Жар-птицу (по-вашему Феникса), позарился на клетку из обыкновеннейшего золота; как у царя Кусмана коня из коней, аргамака – за которого хинский император полцарства отдавал, небесным жеребцом называл, – уводя, не мог золоченой уздечкой с самоцветами пренебречь. Тут, чтобы выручить его, пришлось Николе самому лезть волку в пасть. Ивану-то никакого риска не было. Афрон с Кусманом-цари совершенно надеялись на заговоренную сигнализацию, стража обленилась, дисциплины никакой. Если б Иванушка рук куда не след не тянул, все бы обошлось. А Елену-то Прекрасную выкрасть – совсем другое дело.

– Ту самую? – покачнулся на локте фавн.

– Да нет, Алену Далматовну, красну девицу аглицкого роду царского. Хороша была, вот и прозвали как ту, вашу. Только Алена Далматовна не в пример прочим, что девкой честной, что женкой верной всю жизнь… Эх, счастье, дураку досталось!

Волк покачал головой, налил себе и фавну.

– Выпьем. Не чокаясь. Я на Алену не в обиде. Слушай дальше. Умыкнул я королевишну, да повезли мы ее на коня менять, а Иван, как тут сказано, – Волк потряс книжкой, – пригорюнился. Ну и мне, ясно дело, жалко сластолюбцу Кусману в харим деву нежную, королевишну белолицую отдавать. И она все на Ваню поглянет – и глаза потупит. Думает, сердешная, для себя ее Иван везет. Я ж не зверь, пойми. Хоть и грустно мне стало: такая уж у нас с Иваном дружба укрепилась, а тут…

Спрятали мы Алену в избушке лесной, я ей – рубаху, тулуп, сам в ее платье нарядился, а молодой был, говорю, не заматерелый – в талии тонок, лицом гладок, румян. Голову платком повязал, к нему и серьги привесили. Повел меня Ваня к царю Кусману, да и оставил. Получил коня с уздечкой и поехал за Аленою. А я думаю: надо дать им уйти подальше, потому что, если погоня, то у Кусмана вся гвардия на таких коней посажена, уйдем ли от них – бабушка надвое сказала. И задерживаться там неохота: разберется Кусман, что к чему, будет мне почище твоего… Ему ж все равно. Восток! Опять же, стражи в хариме понатыкано – на каждой плитке по евнуху. Ну да все само собой устроилось. Только Кусман к устам… кхм… сахарным приложился, тут я не стерпел, прямо в объятиях его жарких сам собой обернулся, только зубы лязгнули. Полнолуние, понимаешь. Нервы ни к черту. Но и рвать его мне было вроде не за что: Иван сам по собственной дури вляпался, а царь в своем праве был. И ведь отпустил! А что за Аленой послал – так за воровство мог и на кол посадить. А договор соблюл полностью. Так что пуганул я его только, да в окно. Решетки там на окнах деревянные, составные, шебеке называются. Прошел я такую насквозь, да в сад, да через стену. Долго еще слышал, как визжит царь Кусман. Говорили, что с той ночи стал он в харим не ходок. Ни направо, так сказать, ни налево. Не понял? Ну и ладно.

Волк покрутил головой, вспоминая. Поболтал бутыль, удовлетворенно мхекнул, налил в стаканы. Выпили.

– Что бы ты думал – этим кончилось? Как бы не так. Теперь Ивану коня жалко стало. Пришлось Афрону-царю глаза отвести. Да не ему одному. Массовая галлюцинация – знаешь, что такое? Ну примерно. Вот-вот. А когда Афрон в седло полез… говорю же: полнолуние. Ваню-змея я еще терпел на хребте, но бздуна старого… И вот чему удивляюсь: эти царьки коварством на весь свет славились, а с Ванюшей – что твои котята. Ни один не обманул. Такую власть имел паршивец. Глазки ясные, брови домиком, улыбка кроткая, лицо честное-честное. Да я и сам… И ведь видел: нечисто дело. Клетка, уздечка… А вот. Ну, короче. Дело к концу. Эй, спишь, что ли?

Фавн разомкнул припухшие веки, помотал головой.

– Я слу… слушаю.

И понес руку к стакану.

– Погоди-ка, – Никола ловко плеснул им еще по одной. – Помянем братьев Ивашкиных.

Значит, дальше вышло так: проводил я Ивана с невестой до самого его батюшки царства. Там дороги наезженные, возов полно да так путников. Если волком, так нельзя мне с ними. А человеком – за аргамаком не угнаться. Да и Ванюша мой, сокол ясный, смотрю, нервничает. Все с Аленой, мне слово кинет как подачку. Говорю ему: ««Мне дальше нельзя». А он так с облегчением: «Спасибо, мол, за службу верную, за дружбу горячую». Аж три раза до земли поклонился на радостях. А сам уздечку золоченую в пальцах мнет. Ну…

А напоследок я не стерпел: «Не навек прощайся, что ж ты… Может, еще пригожусь?» А у него в глазах, как вот в книге ясным почерком написано: «Куда же ты еще пригодишься? Все желанья мои исполнены». Сел на златогривого коня и поехал – с Аленою и с Жар-птицей.

А я – своей дорогой. Только далеко не убежал. Братьев его учуял: они неподалеку полдневали на полянке, след хороший, четкий остался. Ну, думаю, если братцы у Иванушки с той же яблоньки яблочки, быть беде. И хоть обижен на него был, кинулся нагонять. Добегаю – так и есть. Встренулись они, и уж лежит мой Иванушка, а над ним черны вороны кружат, а коня златогривого, и птицы – жаркой, и Алены дочери Далматовой след простыл. Ну, дальше я тебе из книжки зачитаю.