Жестокие мили - Гей Сэлисбери

Когда Того исполнилось полгода, Сеппала отдал его одной женщине, которой хотелось иметь собаку, когда она вернется в Штаты. Того, названный так в честь японского адмирала, выигравшего Русско-японскую войну, взбунтовался против цивилизованного образа жизни и начал вести себя еще хуже. Через несколько недель он сбежал, разбив оконное стекло, и вернулся к своим товарищам, хотя псарня находилась в нескольких милях от нового места жительства. Сеппала его принял. «Собака, настолько преданная своим первым друзьям, заслуживает того, чтобы ее взяли назад», – заметил он позднее.

Еще несколько недель Того продолжал своевольничать и терроризировать ездовых собак, когда те выходили на тропу. Его замашки забавляли, злили и озадачивали Сеппалу. Он заметил, что когда Того встречает приближающуюся упряжку на тропе, то бросается к вожаку и прыгает на него, словно пытается расчистить путь для своего хозяина. Такое поведение едва не стоило ему жизни. Однажды он подбежал к упряжке маламутов, которые так сильно погрызли его, что его пришлось срочно везти назад в Литл-Крик. Благодаря этому происшествию Того набрался бесценного для ездовой собаки опыта. Вожака очень трудно научить обгонять другую упряжку, не отвлекаясь и не ввязываясь в драку. Остаток своей жизни Того, обходя другую упряжку, натягивал ремни, взвизгивал и мчался вперед, оставляя противников позади. «Подобно многим людям, – говорил Сеппала, – Того дорого заплатил за науку».

Того было около восьми месяцев, когда ему представилась возможность показать, чего он стоит не только как ездовая собака, но и как вожак. Однажды утром Сеппала отправился в старательский лагерь за Номом. Он привязал Того на псарне и велел не спускать с привязи в течение двух дней после его отъезда. Сеппала торопился. Старатель, нашедший золотую жилу в Дайм-Крик, в 160 милях от Нома, нанял Сеппалу, чтобы тот как можно быстрее доставил его на место. Сеппала не мог позволить, чтобы Того по дороге докучал его упряжке. Пес, ненавидевший заточение, в тот же день освободился от пут, перепрыгнул через двухметровую изгородь из проволочной сетки, окружавшую псарню, но угодил задней лапой в ячейку. Повиснув на одной ноге по другую сторону изгороди, Того «визжал, как поросенок», пока не вышел работник и не освободил его. Он плюхнулся на землю, перекувырнулся и бросился вслед за Сеппалой.

Пес бежал всю ночь до постоялого двора в Соломоне, а потом спокойно расположился на ночлег на свежем воздухе.

На следующий день, пустившись в путь, Сеппала заметил, что его собаки слишком стремительно сорвались с места. Он объяснил это тем, что где-то впереди они учуяли северного оленя. Но вскоре он заметил вдали одинокую бегущую собаку. Это был Того с его обычными фокусами. Весь день он облаивал северных оленей и, проказничая, кусал за уши вожака. Когда Сеппала наконец поймал Того, ему ничего не оставалось, как запрячь пса последним в упряжке, чтобы внимательно за ним приглядывать. Когда он надевал на Того упряжь, тот успокоился и стал серьезным. Пес усердно тянул нарты, сосредоточив все внимание на тропе. Сеппала был изумлен. Он понял, чего все это время добивался Того: он хотел стать членом команды.

В течение дня Сеппала переставлял Того все ближе к началу упряжки. Под вечер восьмимесячный пес разделил лидерство с ветераном по кличке Раски, пройдя в упряжке в свой первый день семьдесят пять миль. Для неопытного щенка это было совершенно неслыханно. Из малолетнего правонарушителя Того превратился в вундеркинда. «Я нашел прирожденного вожака, – сказал Сеппала, – о котором мечтал многие годы».

В среду 28 января над постоялым двором в Толоване наконец взошло солнце. Это был конечный пункт путешествия Шаннона, однако он все еще не появлялся. Среди тех, кто ожидал Шаннона на постоялом дворе, греясь у трех больших печей, был двадцатиоднолетний Эдгар Калландс.

Калландс, по его собственным словам, был одиночкой, и собаки играли важную роль в его жизни. Он вырос в маленькой деревне в глубинке, и его лучшим другом был щенок. Просто рядом никого другого не было. «Он был моей собакой, или я был его собакой. Так или иначе, – вспоминал он, – мы росли вместе». Когда Калландс стал взрослым, его любовь к собакам стала еще сильнее. Тогда как большинство собак, освобожденных от упряжки, убегало в лес, собаки Калландса всегда оставались рядом с ним, рассчитывая на его ласку. «Когда я ухожу и возвращаюсь, они меня ждут, и я долго их ласкаю. Я не просто глажу одну собаку и иду дальше. Я ласкаю их всех. Когда бы я ни оказался среди них, они всегда мне рады».

Около одиннадцати часов утра, когда тишину в Толоване время от времени нарушает лишь треск деревьев на морозе или звон раскалывающегося на реке льда, Калландс услышал топот собачьих лап и скрип полозьев по снегу.

Это был Бешеный Билл Шаннон. Упряжка приближалась, и Калландс с хозяином постоялого двора и его семьей вышли, чтобы помочь.

Лицо Шаннона было обморожено, сморщилось и почернело, а его собаки выглядели совершенно обессиленными. Даже после восхода температура воздуха почти не поднялась, было около минус 49 градусов. Для Бешеного Билла гонка была наконец окончена. Несмотря на суровые испытания, он с честью выполнил свою часть работы.

Согрев сыворотку в доме, Эдгар Калландс готов был отправиться в путь. Он встал на свои пятиметровые почтовые нарты и отпустил тормоз.

Из Толованы армейский связист отправил в Ненану телеграмму Эду Вецлеру, которого губернатор Аляски уполномочил наблюдать за операцией: «СЫВОРОТКА ОТПРАВЛЕНА ИЗ ТОЛОВАНЫ 11 УТРА». Эстафета продолжалась.

Шаннон попытался отдохнуть в Толоване, но мысли о Кабе, Джеке, Джете и Бире не давали ему покоя. Через несколько дней он вернется в Ненану с четырьмя собаками. Но Каб, Джек и Джет умрут вскоре после его возвращения. Сам Шаннон так сильно обморозил лицо, что еще много недель не мог бриться.

Он сказал репортеру, что не сделал ничего особенного – похвалы достойны его собаки. «Трудно переоценить то, что сделали собаки на перегоне до Нома. Это не моя заслуга. Настоящими героями на этом маршруте были собаки, тянувшие нарты, такие собаки, как Каб, Джек и Джет, отдавшие жизнь ради спасения людей. Сейчас я не могу вам сказать, удастся ли мне спасти Бира. Он в очень плохом состоянии; похоже, я его потеряю».

У нас нет сведений о судьбе Бира. Возможно, он выжил, но вряд ли снова бегал в упряжке – печальная судьба для собаки, мечтающей лишь о том, чтобы бежать с поклажей по залитой лунным светом тропе.

В Номе стоял мороз минус 29 градусов, северный ветер дул со скоростью десять узлов. В багряном свете арктического утра Эмили Морган и другие медсестры, собравшиеся в маленькой комнатке больницы «Мейнард-Коламбус», могли видеть в небе сверкающий крест церкви Святого Иосифа. Обычно в это время суток служащие больницы заканчивают завтрак и выслушивают отчет ночной медсестры, уходящей с дежурства. Но в то утро 29 января, на второй день эстафеты, привычная жизнь больницы была нарушена. Число заболевших росло, и доктор Уэлч, разрывавшийся между Сэндспитом и городом, нуждался в помощи.

Вчерашний день выдался трудным, однако к вечеру, после того как Уэлч и Морган подготовили ежедневный отчет мэру Мейнарду, появилась слабая надежда. Не было отмечено ни одного нового случая заболевания. Возможно, город пережил пик кризиса без всякой сыворотки?

К сожалению, эти надежды не сбылись. В ночь со среды на четверг дифтерией заболели по меньшей мере еще два ребенка. У одного из них, Дэниэла Кайалука, аборигена из Сэндспита, горло с обеих сторон обметало пленками, а температура поднялась до 37,6 градуса. Еще один ребенок в городе также заболел дифтерией, а несколько жаловались на боль в горле. Теперь список Уэлча и Морган вырос до двадцати подтвержденных случаев заболевания и почти вдвое больше пациентов слегли с подозрением на дифтерию.

Если бы только у него была возможность применить тест Шика! В 1913 году, за десять с небольшим лет до эпидемии, американский педиатр венгерского происхождения Бела Шик разработал тест, названный его именем. Он применялся для того, чтобы выявить людей с естественным иммунитетом к дифтерии, появившимся, возможно, вследствие более раннего контакта с болезнью. Тест был простым: раствор дифтерийного токсина вводили под кожу. Покраснение кожи означало, что человек может заразиться. Располагая этой информацией, Уэлч и Морган могли бы выявить и защитить тех жителей города, которые могли заболеть.

Но даже без теста Шика Уэлч и Морган могли бы уменьшить число заболевших и, возможно, взять развитие эпидемии под контроль, если бы у них имелись микроскоп и инкубатор, чтобы вырастить культуру и определить наличие в ней бациллы дифтерии. Человек, обладающий иммунитетом к заболеванию, может стать бациллоносителем. Кроме того, у некоторых людей симптомы дифтерии проявляются не сразу или в такой мягкой форме, что болезнь долго не диагностируется. У Уэлча не было возможности с уверенностью отличить ребенка, заболевшего дифтерией, от ребенка с простой ангиной.