Восемнадцать Безбожных лет - Лианна Гейл

Да, ничто не имело значения, кроме золочёной короны, которая с каждым днём виделась ему всё яснее. Старый король умирал. Горвей поразился тому, как совпадал этот срок со временем восхождения Лианны. Не иначе как сама судьба подсказывала ему, что вот он, шанс!

Но если Лия потеряет рассудок…

Прозрачный, ничего не выражающий взгляд, полное беспристрастие и безразличие дочери даже не встревожили, а напугали Горвея! Она и правда, как говорил Арахт, выглядела так, будто её разум начинал таять. И он надеялся, что ещё не поздно. Она почти не разговаривала, реагировала на всё вяло или вообще не реагировала, слушала со скукой, мало ела. Только после разговора с ней барон припомнил всё это. Неужели, он всё же был точно таким же, как его собственный отец?..

И всё же он никак не мог понять – почему? Он дал ей семью, дал дом, друзей, учителя, слуг, которые подчинялись ей во всём. Он подарил ей пажа, с которым она могла делать всё что угодно. Почему же его дочь сходила с ума?.. Горвей не видел всего ужаса её существования. Он и не подозревал об этом, теряясь в догадках. Лишённая материнской ласки, имея отца, который растит тебя только с одной целью, который ждёт от тебя только одного, Лианна постоянно находилась в нервном, настороженном состоянии. С друзьями, которым велено было с ней дружить, окружённая слугами и селянами, чьей любви она в глубине души страстно желала, но которой никак не могла, да и не пыталась уже добиться, не имеющая понятия о добре и зле, Лианна не понимала, где кончается её власть над людьми и начинается жестокость к ним. С самого детства, огороженная от всех, особенно от женщин, она не представляла, как подобает вести себя девушке, поэтому представляла какую-то немыслимую пародию – горделивого молодого лорда в теле прекрасной девы. Лишённая возможности хоть кому-то открывать свои мысли, она уже даже и не думала о том, что такое возможно. Она не представляла, что такое ласка. Ни одна собака или кошка не решались подойти к ней близко, зная, что от этой стремительной госпожи можно ожидать чего угодно, и пинка, и крика. Отец и Арахт ни на секунду не позволяли ей забыть, для чего она рождена. Кто знает, если бы она не была вынуждена всё время держать голову гордо поднятой, презрительно глядеть на окружающих её людей, быть непоколебимой и суровой – кто знает, какой бы она стала.

На секунду Горвей задумался. Что если бы он не отгородил Лию от мира? Что если бы он позволил ей расти среди сверстников, окружённой женской заботой и теплом? Если бы оставил ей хотя бы няню, чтобы та ухаживала за девочкой? Неужели та бы выдала секрет своей возлюбленной госпожи? И вдруг барону представилась странно сладостная картина: он сидит перед камином, отдыхая, а в комнату вдруг вбегает Лианна, малышка, в красивом платье, с распущенными, рыжими волосами. Она смеётся, забирается к нему на колени и обнимает его, повторяя: «Папа! Я так рада, что ты вернулся!»

И барон улыбается, гладя её по пушистым завиткам волос, любуясь лучистым лицом дочери. Она без умолку щебечет. Милая картина…

Но тут перед ним вновь, словно призрак, встала его нынешняя дочь, их встреча, её жесткая поза, её безучастный взгляд и начинающий шуршать, словно у Арахта, голос. Барона пробрала внезапная дрожь. И это была его дочь? Но не это ли была его цель? Сильная и непоколебимая, беспрекословно подчиняющаяся? Чего же ты ждал, Горвей? Мягкая, податливая глина в твоих жёстких руках стала подобна стали. Лия теперь больше напоминала скалу, на которой стоял замок – неподвижную, бесстрастную, каменную. Из прежнего ребёнка в ней остались только рыжие волосы, да метка на спине, которая из неясного, красного пятна превратилась в потрясающей красоты узор, испещрённый линиями и знаками, завитками и символами. Плащом метка скатывалась по плечам девушки, падая до самого крестца. Иногда борон со смешанным чувством горького смеха и страха думал, что не заметь оборванец-тюремщик этого пятна, Лианну ждала бы совсем другая, короткая судьба. Нового Бога утопили бы в канаве у стены. Но вот если бы её не убили… В конце концов, она бы попала в Божьим Монахам, была бы воспитана ими совсем в другом месте, в других традициях, с другими целями. Какой бы она была? Слабовольной? Умиротворённой? Жалкой или стала бы воплощением чистоты и добродетели? Какой?

Горвей с раздражением встряхнул головой. Лия родилась в его темницах не просто так. Сама Судьба распорядилась таким образом, и было бы глупо отказываться от подобного подарка.

Размышляя, он вышел на балкон, откуда был виден внутренний двор. Осенние дожди превратили его в грязевую лужу, где нельзя было пройти, не замарав сапог до самой щиколотки. Хлюпая, по двору шагали слуги, вёл лошадь конюх, иногда пробегали поджарые, худые дворняги. Начальник стражи развлекался, заставляя юнцов нападать на себя. Все они отлетали, словно щенки, от второго-третьего удара. Торос, даже не надевший кольчуги, притворно-яростно бранился, называя мальчишек остолопами и калеками.

– Дерётесь как бабы! – кричал он, дав под зад одному пареньку, не успевшему ещё подняться. Тот ткнулся лицом в грязь. – Где вас, таких сопляков, понабрали, а? Кто следующий?

Ребята замялись, зашевелились.

– Пусть паж идёт, – вдруг сказал кто-то, и все дружно поддержали. Кай, всё это время стоявший в сторонке, поднял взгляд и, пожав плечами, вышел вперёд. Товарищи дружно подбадривали его. С того случая на кухне, когда Кай спас повара от Лианны, его стали невольно уважать. Трудно было сказать, что его начали любить, но больше никто не позволял себе насмешек в его сторону. Скорее все поняли, что мальчишка не зарвался от своего положения, чем снискал себе снисхождение среди других слуг. Даже сейчас его послали вперёд не из ненависти, а только потому что знали, что он лучший из фехтовальщиков. Торос, хоть и не признавался, любил парня.

– Значит ты, паж, будешь отрабатывать за всех? – улыбаясь в побелевшие, но густые усы спросил начальник стражи. Кай достал меч.

– Похоже на то. – В его глазах зажглись лукавые огоньки. Торос придал себе суровости.

– Только не думай, что я дам тебе расслабиться! Раз бьёшься за всех, я тебя жалеть не стану! – расправивший плечи старик представлял собой величественное, грозное зрелище. Казалось, что годы не только пощадили, но и преумножили его силы, оставив таким же высоким и могучим, как в дни юности.

Когда они сошлись, взглянувший со стороны мог бы подумать, что сейчас здесь будет учинена расправа – так, на первый взгляд, были неравны силы. Кай, стоя в гуще товарищей, мало чем среди них выделялся, разве что своим полным спокойствием. Он не был выше остальных, его мускулы ещё только обещали стать крепче стали, обхватив широкую грудную клетку и плечи. В его чертах не было ничего такого, что заставило бы сразу обратить на него внимание. Но знавшие Кая, видя, как тот выходит один на один с могучим Торосом, знали, что юноше ничего не грозит. Вступая в бой, он следил за противником во все глаза, отмечая каждый его шаг, каждое движение рук. Видя, что противник быстр, как молния, паж занимал оборону, отбивая многочисленные, внезапные атаки, а потом бил сам, в нужный момент, точно и хладнокровно. Если, как с Торосом, противник был силён, как скала и так же медлителен, Кай превращался в рысь, танцующую вокруг противника, нанося молниеносные, короткие удары. Сверху, снизу, снова снизу, справа, выпад! С Торосом он дрался не в первый раз. Первые раз пятьдесят, когда Кай ещё только был зелёным мальчишкой, он, как и все, летел через весь двор, словно разбившееся о скалу судёнышко. Но, вытирая кровь, упрямый паж поднимался и, держа наперевес деревянный меч, снова кидался в бой. После всех ушибов, падений и унижений, Кай всё же нашёл слабое место своего противника, после чего ему стало значительно легче удерживаться на ногах.

Теперь же, восемнадцатилетний паж служил едва ли не путеводной звездой для остальных учеников Тороса, показывая на своём примере, что матёрого волка можно если не одолеть, то хотя бы выстоять в схватке с ним.

В их бешеной пляске начал угадываться исход. Начальник стражи стал двигаться чуть медленнее, отвечал ленивее, казалось, что меч в его руке с каждой секундой тяжелеет всё больше. Кай же, напротив, всё это время берёгший силы, вдруг стал нападать ещё яростнее, удары стали более меткими, злыми, наносились в самые уязвимые места. Старый воин был слишком хорош, чтобы сдаться так просто. Несмотря на усталость, он продолжал отбиваться, в надежде на удобный случай. Но его не было, Кай казался неуязвимый. Бой затянулся настолько, что по лбу Тороса начал катиться пот, даже паж запыхался в своём неистовом танце. Но тут главе стражи, казалось, надоел бой. Словно разъярённый бык, он вдруг вышел из обороны, ринулся на врага и мощным ударом выбил оружие у того из рук. Кай, как бывало в детстве, отлетел в сторону, на губах его показался сгусток крови. Товарищи разочарованно поникли.