Делать мнение: новая политическая игра - Патрик Шампань

Политические потрясения, сопутствовавшие Революции, начали усиливать политическую ценность, придаваемую понятию "общественное мнение" (или эквивалентным понятиям): с падением монархии речь идет уже не только о категории, критикующей и корректирующей решения королевской власти, но о непосредственном источнике новой власти. Оно становится новым принципом политической легитимности и позволяет избежать той смертельной пустоты, которая в социальном мире грозит всему, что не имеет никакой законности, это минимальная легитимность, на которую ссылается Руссо в своей "Речи о происхождении и основах неравенства между людьми", где он отмечает это стремление социализованных индивидов спрашивать "всегда у других, о том, что они сами есть": Руссо напоминает, что имеет место постоянный поиск одобрения или оправдания своего существования посредством с виду внешней и непредвзятой категории (академии, образовательного учреждения, критики, суда присяжных, наставников и т.д.), которая освещает, признает, изъясняет, что то, что есть, что заслуживает существования, то - легитимно. В политике власть должна иметь иное основание, нежели саму себя, или, что то же самое, должна опираться на другой принцип, нежели одну только силу. С этой точки зрения, понятие "общественное мнение" сразу было представлено как мощный принцип политической легитимации, поскольку эта новая трудноуловимая и очень легко управляемая категория, позволяющая вести определенную "игру" в политической игре, по выражению Хабермаса дала возможность "конвертировать господство в разум" или, точнее, рационализировать (в психоаналитическом смысле) господство: в какой "общественное мнение" действительно является мнением граждан, просвещенных разумом, оно не является более мнением индивида или частного лица, которые должны быть высказаны, но воплощает то, что есть универсального (то есть/54/ рационального) в каждом. Иначе говоря, то, что господствует на заседаниях Ассамблеи или в другом месте, это не какой-то частный и заинтересованный индивид или какая-то группа, заботящаяся о своих привилегиях, а это разум, который есть в каждом и обращается к каждому, то есть нечто безличное и анонимное. Если легитимность, связанная с принципом власти, остается слабой потому, что она опирается на внешнее и видимое принуждение и естественно тяготеет к чистому авторитаризму, то, напротив, легитимность, которая происходит из "общественного мнения" оказывается более мощной в той мере, так как речь идет о явном внутреннем принуждении: это та легитимность, которую люди признают сами, поскольку она взывает только к рассуждению и убеждению.

Отказ от легитимности монархического типа и ее замена на национальный и/или народный суверенитет содержали в зародыше расширение содержания понятия, идущего от "Просветителей"; но это расширение грозило привести к саморазрушению и взорвать само понятие. "Общественное мнение" не могло оставаться только мнением просвещенного меньшинства ("ученых"). Под давлением настоящего революционного потока, представленного, в частности, Сьейесом (его известный труд "Что такое третье сословие?"), оно вынуждено было расшириться и стать мнением более многочисленной части народа ("граждан") и, в частности, мнением тех, которые более или менее шумно участвовали в "клубах" политической жизни и выходили при случае на улицу, чтобы сразу быть услышанными. Другими словами, "общественное мнение" стало силой автономного действия, которая требовала проявления власти. Одним из показателей центральной роли, которую "общественное мнение" призвано было сыграть в экономике существовавшей политической системы, может служить следующее: Конвент захотел ввести его официально в идеологический пантеон Революции, учредив "праздник общественного мнения", который должны были праздновать в "дополнительные" дни революционного календаря. Оно больше не было тем простым противовесом политической зласти или средством борьбы против несправедливости, которое могло быть объявлено просвещенным меньшинством*/55/.

* Эта форма общественного мнения, носителями и гарантами которого хотят себя представить интеллектуалы, сохранится до сегодняшнего дня. Она выражается в петициях или в том, что имеющие престиж интеллектуалы открыто занимают публичную позицию, абсолютной моделью которой служит "Я обвиняю" Э.Золя. На этот счет см.: C.Charle, Naissance des intellectuels, Paris, Minuit, 1990 (coll. Le sens commun).

Главная проблема, которая непосредственно встала перед революционерами и которая актуальна и до сих пор - это проблема определения лиц, компетентных для выражения "общественного мнения". Получается так, что, если перефразировать известное выражение, "общественное мнение" становится понятием, слишком серьезным политически, чтобы быть отданным народу. Как недавно отмечал один публицист, главный вопрос в этой области это - вопрос об "организации выражения "общественного мнения" в той мере, в какой "способ выражения ведет к созданию объекта" [4]. Сторонники Учредительного собрания действительно столкнулись с проблемой определения путей и средств выявления "общественного мнения", то есть народной или национальной воли, они были вынуждены очень конкретно указать тех. кто обладал авторитетом для выражения того, что полагало и желало "общественное мнение", причем для выражения публичного, то есть официального общественного мнения, со всеми вытекающими политическими последствиями. Практические решения, в которые выливалась эта фундаментальная проблема, исторически менялись и оказывались в тесной связи с тем, в какой мере (цензовое избирательное право, всеобщее мужское избирательное право в 1848 году и, наконец, всеобщее избирательное право в 1945 году) высшие классы вынуждены были признавать статус "полноправного гражданина" за все более и более значительной частью населения, но с помощью технических, институциональных и интеллектуальных инструментов, которые в то время существовали для ее решения.

"Общественное мнение", выраженное и имеющее силу закона в политике, с самого начала было мнением узко ограниченного населения. В институциональном плане известно, что Революция установила представительский режим цензового типа, целью которого было сужение числа лиц, которые были в праве участвовать в политической игре. Именно поэтому некоторые революционеры, приверженные руссоистской модели прямой демократии, сожалели о том факте, что "суверенитет нации ограничивается простым голосованием представителей" (что сегодня нас больше не возмущает, поскольку это сама основа представительной демократии); они строго критиковали также другие ограничения, например то, что только маленькая часть граждан располагала правом быть избранными и даже то, что простое право голосования для избрания своих представителей было только у собственников в соответствии с принципом, который означал, что экономическая независимость есть/56/ непременное условие исполнения прав гражданина*. Для сторонников Учредительного собрания, которые, кстати, в этом следовали за философами Просвещения, выражаемая "воля народа" могла быть только волей рациональной. Вот почему "народ", признаваемый политически, состоял из меньшинства настоящих "светских святых", которые должны были высказывать исключительно разумные пожелания, соответствующие общему интересу. Люди Учредительного собрания** (а позже "левые" депутаты в начале периода III-ей Республики) опасались, что самые низшие социальные классы, которые были тесно зависимы от прежних доминировавших классов, не станут голосовать как их хозяева. В любом случае они считали, что это, безусловно, излишне спрашивать с простых индивидов беспристрастность и гражданственность, которых они требовали от "гражданина", и таким образом, отвергали всякую процедуру, которая могла бы установить прямую демократию, позволяющую выявить "изначальную волю народа": только представители, избранные избирательным корпусом, который сам был отобран, были уполномочены высказывать волю нации. С институционной точки зрения понятно, что не существует другого источника общественного мнения" помимо состоящего из избранных представителей, которые в течение большей части 19 века будут монополизировать выражение легитимного и политически признанного "общественного мнения".

Представительная система, которую, таким образом, отстояли сторонники Учредительного собрания, была намеренно задумана как система фильтров "общественного мнения" двойного уровня: с одной стороны, только граждане, способные иметь мнение, достойное этого названия в политике, избирали своих просвещенных представителей; с другой стороны,/57/

* Как это отмечает автор, на которого мы ссылались выше, самые бедные не только не могли быть избранными (они были "вне возможности заниматься общественным делом"), но они не могли даже голосовать, чтобы иметь возможность хотя бы представлять себя: "нужно ли более нас оскорблять нашей тяжелой нищетой; делает ли бедность наш рассудок неразвитым до такой степени, что нас считают неспособными самим договариваться о том, кто нам подходит?" L'Ange, op.cit.