Собаки. Письма на заметку - Шон Ашер

что тебе достается изрядно досады и любви от того же существа, что и мне – которого нет прекрасней во всем мире. Но я не ревную оттого, что он проводит время с тобой – это справедливо, ты более несчастен и любишь его сильнее. Я все понимаю, миленький мой песик. Когда я был маленький и грустил – что мама ушла, или что пора спать, или из-за девочки, в которую влюбился, – я был несчастнее, чем сейчас, в первую очередь потому, что, как и ты, не был свободен, как свободен теперь, отвлечь себя от своего несчастья, которое окружало меня со всех сторон, а еще потому, что был заперт внутри собственной головы, где не содержалось еще ни мыслей, ни воспоминаний о прочитанных книгах, ни планов будущего побега от самого себя. Таков же и ты, милый Задиг, ты не читаешь книг и не имеешь мыслей. Поэтому когда тебе грустно, это должно быть невыносимо.

Но милый мой Задиг, знай вот что, чем я могу с тобой поделиться, потому что ты маленькая собачка, а я был человеком: этот наш разум только на то и годится, чтобы заменить впечатления, заставляющие нас любить и страдать, на их бледные копии, которые вызывают меньше боли, но и порождают меньше нежности. Те редкие мгновения, когда мне удается вновь ощутить всю полноту своей привязанности, все свои страдания, обязаны появлением тому, что чувства мои освобождаются от этих ложных посылок и возвращаются к основанию, общему для меня и для тебя. И чувства эти кажутся мне настолько превосходящими все остальное, что лишь когда мне удается снова стать жалким псом, как ты, Задиг, лишь тогда я могу писать – писать книги, достойные тех, которые только и нравятся мне самому.

Носитель твоего имени, дорогой мой Задиг, вовсе не таков. Тут мы расходимся с твоим хозяином, которому также принадлежу и я. Но у тебя с ним не может быть ссор, потому что ты не способен думать.

Дорогой Задиг, мы с тобой оба жалки и несчастны. Но мне хотелось бы почаще навещать тебя, в надежде, что ты поможешь мне стать ближе к нашему хозяину, а не встанешь между мной и им.

С любовью, твой друг

Буншт

20

Даш совершенно бешеный

В течение многих лет жизнь знаменитого английского поэта и эссеиста Чарльза Лэма подчинялась прихотям Даша – большого взбалмошного невоспитанного пса, полученного им в подарок от поэта Томаса Худа. Даш решительно отказывался оставаться дома в одиночестве, вынуждая своего хозяина к ежедневным многомильным прогулкам, отнимавшим у него все силы, к ужасу его жены Мэри. В сентябре 1827 года супруги задумали побег, и Лэму каким-то образом удалось убедить своего друга Питера Джорджа Пэтмора присмотреть за зверем, пока он не вернется их короткого отпуска. В середине срока Лэм написал Пэтмору с просьбой сообщить о положении дел.

Чарльз Лэм и Питер Пэтмор

Июнь 1827 г.

В доме миссис Лейшман, Чейс, Энфилд

июнь 1927 г.

Дорогой Пэтмор,

прошу прощения за нетерпеливость – но как там Даш? (Стоило бы поинтересоваться, как там миссис Пэтмор, соблюдает ли режим и поправляется ли – но Даш вырвался вперед. Порядок мыслей диктует порядок письма). Ходит ли в наморднике, или же aperto ore?[33] В целости ли его рассудок, или он теряет иногда нить беседы? За малейшими признаками повреждения в голове нужен глаз да глаз. Первый же изъян в логических построениях, и немедленно в больницу! Все псы здесь взбесились, если верить их хозяевам; мне же они кажутся, напротив, выдержанными и рассудительными. Впрочем, безумие в высшей степени обманчиво для человека, к нему не привыкшего. Попробуй дать ему горячей воды. Если он не станет лакать, то не исключено, что он ее побаивается. Виляет хвостом он горизонтально или же задрав его перпендикулярно земле? Ответ на этот вопрос решил судьбу многих псов Энфилда. Радостно ли его общее расположение? Когда он доволен, разумеется – в противном случае судить невозможно. Укусил ли уже кого-нибудь из детей? Если да, то их лучше бы пристрелить – а его оставить, чтобы точно установить, не водобоязнь ли это. Говорят, вся наша армия в Индии от нее страдала – впрочем, это было во времена Воде-яра[34]. Покупаешь ли ты ему овечий рубец? Убедись, что овцы были в своем уме. Можно выдернуть ему все зубы (если он позволит), и тогда станет совершенно все равно, будь он даже настолько бешеным, как обитатель Бедлама[35]. Зато интересно будет наблюдать за его проделками. Может быть, это развеселит миссис Пэтмор и детей. Он станет наподобие семейного шута, поддерживающего дом в добром здравии своей мудростью. Обучи его бешеным пляскам под бешеный вой. «Ах, как он скачет!» [приписка на полях: Так говорит один из детей].

[зачеркнутый текст по-немецки]

То, что перечеркнуто – цитата из Лессинга[36] об укусах бешеных животных; я вспомнил, что ты не читаешь на немецком. Впрочем, миссис Пэтмор читает, так что надо было оставить. В переводе: «избегайте приближаться к животным, зараженным бешенством, как избегаете огня или края пропасти»; мне кажется, очень разумное наблюдение. Немцы вообще гораздо более глубокомысленны, чем мы.

Если только в твоей груди шевельнется малейшее подозрение, что он (Даш) не в порядке, возьми его на веревку (бечевка вполне годится; пеньку он не выносит) и отволоки к Худу, его прежнему хозяину; тот примет его в любое время.

Можешь тогда или упомянуть о своих наблюдениях, или же нет, по желанию, или по твоему разумению, насколько это может обидеть Худа. Я знаю, что он спустит Дашу некоторую меру безумия, в знак уважения к его прежнему благоразумию. Кроме того, Худ глух, и я поставлю десять к одному, что даже если ты решишь что-нибудь в его присутствии упомянуть, он этого все равно не услышит. В любом случае, свой долг перед совестью ты сможешь считать выполненным – оставив младенца у правильной двери, как говорится.

Мы коротаем время в приятной праздности, в доме миссис Лейшман – где, если случится тебе рыскать в округе, ты всегда сможешь рассчитывать на кружку и закуску. Муж ее – портной; впрочем, это не значит, что и она подвержена тому же. Знавал я тюремщика, жена которого была приятнейшей особой.

Дай нам знать в отношении режима миссис Пэтмор. Мой каран-даш передает привет Дашу.

Ч. Лэм

* * *