Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

бы на «подозрительных» просто стучали — частенько случалось так, что обычный работяга — слесарь, печатник, пекарь, а не то и учитель, санитар или лавочник, возвращаясь с работы, обращал внимание на хрипы и крики, заглядывал туда, откуда они неслись, пугался, но, услышав пояснение: «Террористов кончаем. Хочешь помочь?» — вливался в команду.

Это вдохновляло, вселяло мысль о «народной воле» и давало импульс. Кстати, именно в эти дни, глядя на происходящее, сделал окончательный выбор и пошел служить в полицию молодой еще, только решавший, кто лучше — Маркс или все-таки Дуче, Никола Гешев, ученик самого Благоева, а в будущем величайший специалист XX века по политическому сыску, один из прототипов райновского[125] «Господина Никто», по методикам которого строились славные «Державна сигурность»[126] и «Stasi»[127]. Но это к слову, а если по делу, то, по подсчетам Георгия Маркова, который объективен, порубили-удавили 503 человека, включая почти всю «красноватую» интеллигенцию.

На таком фоне 1—11 мая почти незамеченным прошел суд над организаторами взрыва. Пятерых осудили заочно, но четверо из них погибли на той же неделе, двое получили длинные сроки, а троих публично повесили 27 мая, причем (всё запечатлено на пленку) Задгорский до конца визжал и отбивался, а Фридман, выкурив напоследок папироску и бросив городскому палачу, цыгану Яшару: «Ну что, цыганин, приходится работать?» — умер хладнокровно.

Главным же политическим итогом процесса стало оглашение найденных еще 4 апреля при обысках документов, где, в частности, значилось: «С 15 апреля все сотрудники Балканского центра БКП считаются мобилизованными. [...] Оружие раздавать в ночь с 15 на 16 апреля». Это, поскольку что такое Балканский центр, знали все, уже прямо било по Коминтерну, и Москва отреагировала мгновенно. ИККИ полностью отмежевался, ЦК БКП, ссылаясь на показания Фридмана, заявившего на суде, что «партия к затее Военной организации отношения не имеет», декларативно осудил теракт как «необдуманное действие, губительное для антифашистского движения», документы объявили «англо-фашистской фальсификацией», а Коларову с Димитровым велели «сделать ночь».

А между тем к началу лета террор начал вырождаться из жуткой, но насколько-то психологически оправданной методики в нечто иррациональное. Все, хоть как-то причастные к взрыву, уже исчезли, в июле растерли последних стрелков-анархистов, но всё равно мало что изменилось, разве что дым стал пожиже. И наконец, размах и форма репрессий, поначалу воспринятых «великими силами» с огорченно-брюзгливым пониманием, шокировали европейскую общественность.

В Париже, Берлине, Лондоне, даже Токио возникли Комитеты защиты жертв в Болгарии. Почуяв нечто нехорошее, напряглась и страна. «Добровольцы» ушли из гражданских комиссий, люди возмущались, а офицеры продолжали искать уже несуществующих ведьм. Им нравилась их «особая роль», и генералу Вылкову тоже нравилось военное положение, при котором он был фактическим хозяином страны и доказывал царю свою незаменимость, а ответственность за всё нес премьер, реального отношения к происходящему не имевший (ему о деталях даже не докладывали).

Хотя Цанкову при этом, как он признавался, «бывало не по себе», ему пришлось очень по душе, что военные наконец-то признали его своим; он им доверял, он был абсолютно уверен в необходимости закрыть тему террора раз и навсегда, не боялся подписывать самые спорные бумаги, и уже открыто звучащие разговоры о «вешателе» и «черном профессоре» его волновали мало. О политической репутации недавний преподаватель, не будучи политиком-профессионалом, совершенно не думал, считая ее делом даже не третьестепенным. А зря...

ШАГ ВПЕРЕД — ДВА ШАГА НАЗАД

И... Фашизм? Не-а. Вернее, в документах БКП и Коминтерна иначе как «фашистским» режим Цанкова не называли, но если объективно, то нет никаких оснований. Экономическая ситуация развивалась стабильно, нищих не было, доходы ширнармасс понемногу, но росли, и никто не желал никаких «зажимов гаек», тем паче что размах репрессий погнал маятник народных настроений в обратную сторону. Да и сам Цанков, имея очень четкую экономическую программу, в плане политики не совсем понимал, чего хотел, грезя в личном дневнике совместить «режим сильной руки» с «полной верностью Конституции с приоритетом национальной идеи и на принципах демократии».

В общем, при весьма развитом мнении о своем месте в истории, крикливый, раздражительный, мелочно обидчивый и совершенно не умеющий ладить с людьми профессор в «дуче» ну никак не годился. Равно как и генерал Иван Вылков, которого фактическое всесилие не столько радовало, сколько угнетало. Власть, влияние и почет он, конечно, любил, но, человек старого времени, тоже уважал Конституцию, боялся ответственности и более всего хотел оставаться военным министром и дальше, и чем ближе к царю, тем лучше. К тому же влияние его на военных, включая Военную лигу, к этому времени определялось только официальным постом: личный авторитет он полностью растерял.

Выдвинутый в свое время как свадебный генерал, своим для «капитанов» Вылков так и не стал, — напротив, увлеченный «высокой политикой», прослыл «предателем идей 9 июня», да еще и оторвался от масс, не слишком заботясь даже о насущных нуждах офицерского корпуса. В мемуарах членов Лиги этот момент проходит красной нитью: не интересовался мнением «людей с маленькими звездочками», считал их «только винтиками», съезд Лиги, как ни требовали, созывать не собирался, верша все дела единолично, через преданных ему любимчиков.

И притом никакой альтернативы ему «капитаны» выдвинуть не умели по причине полной девственности в вопросах теории. Думали, конечно, старались: скажем, авторитетный полковник Дамян Велчев поговаривал о том, что «республика, наверное, лучше монархии», а не менее уважаемый полковник запаса Кимон Георгиев, поклонник испанца Примо де Риверы, носился с идеей «элиты и толпы», но всё это были только разговорчики, и даже не в строю, а больше в офицерском собрании.

Короче говоря, никаких предпосылок для появления фашизма в стране не наблюдалось. Разве что Ванче Михайлов всерьез, с умом и расстановкой перестраивал ВМРО в организацию явно вождистского типа, но Скромный никогда и не думал замахиваться на власть в Болгарии, а по «македонскому вопросу» весь политикум придерживался, в принципе, тех же взглядов, что и он, так что револьверы не дымились.

А между тем ручное управление экономикой в обстановке, похожей на кризис системы управления, помноженное на отзвуки террора, злило людей на всех уровнях, мешало работать, компрометировало страну в глазах западных партнеров, переставших рассматривать Александра Цанкова как персону рукопожатную, и в такой ситуации раскол в элитах становился попросту неизбежным.

В обществе произошел раскол по новым линиям. Прежде бездействовавшая лояльная оппозиция стала требовать смены политического курса. Уже в конце июля газеты главной оппозиционной «старой» партии — демократов — писали: «Пусть нас злодейски убьют так называемые неподконтрольные (о, мы знаем, кому они неподконтрольны!)