Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

перспективе, поскольку ни структуры, ни идеологии у сей фронды пока что не было и в помине и в офицерском корпусе фрондеров было немного.

Главное же — на случай, если отдельные «капитаны» решатся переть буром, правительство имело контрбур ВМРО, даже упоминание о котором отбивало у любого, будь он хоть трижды герой, желание шутить. А если у этого любого имелась еще и семья, так и тем паче. Потому что одно дело — впереди на белом коне, и совсем иное — привет на дому от Ванче Михайлова...

НАМ ВОЖДЯ НЕДОСТАВАЛО...

На самом деле у ВМРО были вполне приличные отношения и с Цанковым: и в Сентябре ему помогли, и после взрыва в соборе в стороне очень даже не остались, а он в ответ не лез во внутренние дела юго-запада, — но «черному профессору» Иванушка все-таки никогда не доверял до конца, ибо тот заигрывал с Белградом. Ляпчев, правда, тоже в рамках официального курса — куда ж денешься? — демонстрировал любовь в десны соседям, но тут было проще. Все-таки свой, македонец, пусть и чистоплюй; к тому же когда-то он избирался от Македонского округа, отобранного в 1913-м сербами.

Так что у него тоже болело, и с ним взаимопонимание было полным. Скромный честно отчислял часть налогов в бюджет и неукоснительно исполнял любую просьбу правительства, даже при том, что своих дел имел по уши: после резни конца августа — начала сентября 1924-го — убийства Старого и почти полного истребления «левицы» — Организацию трясло и корчило. Старое умирало, рождалось новое; ЦК, ранее всесильный, существовал только по инерции, и с каждым днем влияние уже немолодого и не очень решительного Александра Протогерова («Протопопа») сползало на нет.

Единственным, в чем сходились Протопоп и Скромный, было то, что Софии, если там не предают дело «третьей сестрицы», нужно помогать, — а по всем прочим пунктам согласия не было. Протогеров, символ и реликт старой эпохи, по-прежнему верил в какую-то внутрипартийную демократию, в возможность каждого иметь и отстаивать свое мнение, да и хотел, в общем-то, только покоя, почета и определенного политического влияния, в связи с чем к нему стягивались, клянясь в верности, самые разные группы и группочки.

Окрошка была еще та. Уцелевшие «федералисты», полагавшие, что Македония может состоять в составе кого угодно, уцелевшие «левые», пренебрегавшие национальным вопросом, и даже «предатели», готовые признать македонцев отдельным от болгар народом, — и всё это месиво объединяло одно: ненависть к Скромному, ковавшему из поддерживавшего его большинства организацию нового типа с принципиально новой идеологией.

Всё было предельно просто. Во-первых, «один вождь, один язык, один народ». Во-вторых, «македонцы — болгары». В-третьих, «мертвый серб не враг». В-четвертых, «"красные" за Тодора ответят». И наконец, «кто не друг, тот труп». В общем, «слава нации — смерть ворогам», прочее не в счет, это для отмазки. И чем дальше, тем больше планам Скромного мешал путавшийся под ногами старик Протогеров со своими заслугами, взглядами и кублом «изменников» в прихожей.

Ясно, что в такой обстановке рано или поздно кто-то должен был исчезнуть, но поскольку в среде «протогеровистов» постоянно царили разброд и шатание, а структура, создаваемая Иванушкой, работала как часы, утром 7 июля 1928 года не повезло Протогерову. В тот же день Скромный издал циркуляр, уведомивший всех, кого это касалось: героям слава, но демократия и теория классовой борьбы как «питательная среда измены» кончились. Никаких съездов, ЦК отныне назначает вождь, а кто не согласен, пусть уезжает в Бразилию. Старым камрадам можем купить билет.

Несогласных оказалось много, но основная часть ячеек Пиринского края и Софии встали на сторону Иванушки, — и лидеры оппозиции во главе с Перо Шандановым, тоже метившим в вожди, сознавая, что нового тура игры на выбивание не потянут, собравшись на курултай, решили защитить демократию в Организации одним ударом и всеми средствами. На югославской стороне границы (власти королевства знали, но показательно глядели в сторону) сформировали небольшую, но настоящую армию, включив туда всех, кто хотел, вплоть до эмигрантов-коммунистов, и вторглись в пределы «государства в государстве».

Такого еще не бывало, да и фактор внезапности обнадеживал. Однако позиции «автономистов» в их квазиавтономии, где даже членство в других партиях не поощрялось, были слишком прочны. Проиграв 25 июля весьма солидное, с применением артиллерии, полевое сражение, а 20 августа обломившись при втором подходе еще круче, демократы бежали обратно на югославскую территорию, подсчитали потери и, поплакав над гробами, изменили тактику.

Отныне, именуясь ВМРО (объединенной), они гадили супостату исподтишка, обслуживая кого угодно — сербов так сербов, Коминтерн так Коминтерн, а можно и СССР — и блокируясь со всем желающими: с болгарской «военной оппозицией», с чертом, с дьяволом, лишь бы деньги давали, ради достижения единственной, на уровне мании, цели: покончить с упырем Иванушкой. Впрочем, и Скромный, мало того что не оставался в долгу, играл на упреждение, всегда оставаясь в выигрыше.

Волны «ликвидаций» накатывали одна на другую, «знаковые» трупы поступали в морги конвейером, не очень уже интересуя прессу, кроме разве репортеров криминальной хроники, но чем дальше, тем яснее становилось: «Организация нового типа» победила, правительство и военное министерство полностью за нее, а она за них, и, ежели что, Ляпчеву достаточно только кивнуть. И хорошо еще, что Ляпчев не тот человек, чтобы так просто кивать. Так что оргкомитет ТВС делал вид, что его нет, а правительство, выгнав в запас самых буйных, вроде Дамяна Велчева, глубже не рыло...

Ванче Михайлов, Менча Кырничева и Марко Дошен на могиле Тодора Александрова

ЕСЛИ НЕ ЛЯПЧЕВ, ТО КОТ?

В общем, со всякого рода «нелегальщиной» царь Борис, Ляпчев и Вылков так или иначе справились. А вот на легальном уровне было сложно, и в родной партии — тоже. Даже, пожалуй, в партии в первую очередь. Слепленный с бору по сосенке «Демократический сговор» трещал. Грубо оскорбленный профессор Цанков, сколотив собственную фракцию, ни на секунду не прекращал кусать «гнилых и продажных либералов», заигрывал с военными на предмет «обаяния 9 июня», завел газету «Лыч», призывая бороться против «керенщины Ляпчева» всех, в том числе и рабочих — «цвет болгарской нации».

В редакционных статьях валом шли восторженные оценки опыта фашистов, «радикально, без отказа от норм демократии решивших» в Италии вопрос об отношениях государства и общества, призывы к «пробуждению национального духа», дискуссии на тему «как поступил бы Калоян[130], живи он в наше время?» и «Левски с нами!», а также пространные рассуждения о необходимости