Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

лучась удовлетворением, докладывал о том же на заседаниях ЦК РКП(б). ЦК РКП(б), более или менее решивший вопросы, связанные с уходом Ильича, соглашаясь, что таки да, получается, выделял новые суммы, и желательность восстания «чем скорее, тем лучше» уже мало кто в Москве оспаривал.

«Итак, — писал 18 ноября тов. Димитров тов. Коларову из Вены, — как видишь, дело идет таким образом, что мы действительно реально приближаемся к возможности восстания весной. Нужно усиленно использовать предстоящие три месяца — декабрь, январь и февраль — для быстрой и всесторонней подготовки, чтобы мы весной могли действительно приступить к действию».

Проблема заключалась только в том, что количество готовых к бою активистов все-таки исчислялось только лишь сотнями, а общество в целом никаких потрясений не желало. Но об этом в Москву не сообщали, предполагая, что изменить «картину социальных настроений» не так уж сложно: достаточно «серии дерзких выступлений, небольших, но внушающих тревогу, растормошить сонный покой обывателя, заставить его понять, что в борьбе труда с капиталом отсидеться в затхлом болоте не получится, так что каждому придется сделать выбор».

Исходя из таких соображений, оперативности ради, руководству Военной организации предоставили дополнительные средства и расширенные полномочия для «возбуждения в массах революционных настроений». Теоретически это вполне соответствовало задаче, однако на практике ни тов. Димитров в Вене, ни тов. Коларов в Москве, ни их соратники, сидевшие в софийском подполье, даже не представляли, что выпускают из бутылки.

На самом деле, ведя сложные кулуарные интриги, договариваясь, разрывая договоренности, согласовывая и пересогласовывая время выступления, партийные «верхи» в какой-то момент перестали учитывать фактор «низов», причем не тех «затхлых обывателей», которых намеревались «растормошить», а своих собственных соратников, уже «растормошенных» до белого каления. Плохо понимая суть происходящего наверху, подготовленные, идеологически заряженные боевики, в основном фронтовые офицеры, стремились к действию, переставая обращать внимание на то, кто из них «красный», а кто «оранжевый», и ориентируясь прежде всего на собственных лидеров.

В первую очередь — на начальника штаба Косту Янкова (позывной «Овод»), майора запаса, очень опытного, смелого и беззаветно самоуверенного, к тому же зятя уже ставшего мифом Дедушки — Димитра Благоева, отблеск святости которого лежал и на нем. Чистой воды «человек быстрого реагирования» и яркий харизматик, по духу нечто типа Че или Ульрики Майнхоф, харизматичный Коста, окруживший себя близкими по духу камрадами, был запредельно авторитетен, совершенно не уважал «болтунов» и быстро подтягивал к себе всех, кому не терпелось.

Военная организация как автономная единица росла невероятными темпами — из восьмисот активистов БКП в столице в «отдел» Янкова перешли более семисот. Управленческий аппарат «отдела» превысил аппарат ЦК, и в какой-то момент стало ясно, что контроль над «отделом» утерян, а поделать ничего уже нельзя. «Военные» пренебрегали даже рекомендациями Москвы, тем паче что тов. Зиновьев, сам придерживаясь сходных взглядов, давал рекомендации как раз не волноваться и «не мешать самоорганизации вооруженных отрядов партии».

Так что в какой-то момент, в полном соответствии с Уставом — путем голосования, руководство Военной организации сменило казначея, фактически взяв под контроль денежные потоки, и с этого момента действовало по собственному усмотрению, «говорунам» разве что отчитываясь по расходам, а иногда обходясь и без такой формальности.

ТОВАРИЩ МАУЗЕР

Коста Янков — герой войны, прекрасный журналист и душа любой компании — был ко всему прочему наделен еще и организационным талантом, и штаб себе подобрал соответствующий. Всего за пару месяцев «отдел», в принципе предназначенный охранять митинги, путем привлечения к сотрудничеству охочих до дела отставников и профи из ВМРО («федералистов», которых укрыли во время резни) развернул самую настоящую подпольную армию, разбитую на дисциплинированные, сидящие на окладе (3 тысячи левов в месяц на бойца) «шестерки», заодно подчинив себе и «оранжевые» ревкомы.

Учредили отряды связи, саперные и железнодорожные роты. Появилась разведка с агентурой везде, вплоть до Генштаба и Дворца, контрразведкой, «политической полицией» и «комиссией по исполнению наказаний» в отношении «предателей, болтунов и отступников от дела коммунизма». В сельской местности загуляли крохотные «красные» четы, «организовывая и пропагандируя» население, то есть налетая на села и устраивая террор против местных властей, в сущности совершенно аполитичных, — а уж если кто-то казался «отъявленным реакционером», так и вовсе.

Естественно, немалое внимание уделили столь перспективному направлению, как индивидуальный террор — в основном силами малюсеньких, тяготеющих к коммунистам, но дорожащих свободой анархистских групп. Работали тонко, просто выделяя деньги, а задачи даже не ставя — типа, стреляйте кого хотите, враги у нас общие. Разве что изредка просили обкатать в деле талантливую «красную» молодежь из боевой группы «Чека» (кстати сказать, именно тогда засияла звезда молодого Вылко Червенкова, и это имя я вам рекомендую запомнить).

Долго ли, коротко ли, но к Рождеству 1924-го в Болгарии активно действовали уже 17 отрядов общей численностью примерно в 600 человек, не считая анархистов, а «прогрессивная пресса» (Янков, сам акула пера, умел работать с коллегами) гремела и звенела, прославляя «юных борцов с кровавым режимом», соколов и буревестников. И к концу января напуганные «обыватели» громко зашелестели, а власти оказались в совершенно идиотской ситуации. Всем было понятно, что нужно что-то делать, кабинет заседал чуть ли не ежедневно, полицию и армию привели в состояние «экстренной готовности», составлялись «черные списки» вероятных нелегалов, заподозренных увольняли с госслужбы, на улице запретили собираться больше трех, — но всё без толку.

Хуже того, на Цанкова начались наезды в собственной фракции: люди Ляпчева требовали «покончить с безобразием законными методами или уйти в отставку, уступив место тем, кто сумеет договориться с лидерами общественного протеста», однако на предложение войти в правительство и показать себя в деле шарахались и вводить чрезвычайное положение отказывались. А «покидать мостик в бурю» профессор, как сам он вспоминал, считал недостойным, полагая своим долгом привести страну в порядок, опираясь на военных.

Но попытка намекнуть военному министру: «А не взять ли армии вожжи?» — встретила полное непонимание. То есть, в общем-то, против военного переворота Иван Вылков не возражал, да вот ответственности боялся, и к тому же популярность его в Военной лиге к тому времени упала (слишком покровительствовал подхалимам), и министр не без оснований подозревал, что, ежели «капитаны» возьмут власть, лично ему светит вылететь в кювет. Тем более что не раз уже упомянутый генерал Никола Жеков чуть ли не во всеуслышание рассуждал о том, что «только армия в союзе с ответственными политиками способна избавить страну от кучки авантюристов», и у Вылкова просто не хватало времени, купируя разговорчики в строю, еще чему-то уделять внимание.

Тем не менее