Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

раз в это время выдвинул идею «автономной Македонии в составе равноправных республик Балканской федерации», а старый и мудрый Тодор, понимая, что мечта об «автономии в составе Болгарии» неосуществима, проявил интерес. Какой там будет та автономия: советской ли, социалистической ли или еще какой-то, его на данном этапе тревожило мало. Всё это он считал вопросом торга и согласований — главное, что автономная.

Первый словесный пинг-понг показал, что какое-то понимание намечается, и стороны расстались, уговорившись продолжить в сентябре. Однако в сентябре не случилось. В сентябре люди Старого по просьбе военных, посуливших «все-таки обдумать известный вопрос», помогали щемить «красных». Но в конце декабря, когда выяснилось, что известный вопрос, как ни обдумывай, нерешаем, в Москву пришло письмо. А там от имени ЦК ВМРО был представлен «Проект соглашения между ВМРО и Российской советской республикой» с указанием приемлемой цели возможного сотрудничества: «Объединение Македонии, расколотой между Болгарией, Сербией и Грецией [...] в одну политическую единицу, которая впоследствии станет равноправным членом Балканской федерации или, по крайней мере, на первом этапе — Югославянской федерации», ради чего Организация «готова работать совместно с другими революционными организациями на Балканах в пользу федерирования балканских государств в их этнических границах».

Ничего сверх, всего лишь аккуратное рамочное соглашение без обязательств на отдаленное будущее, но Коминтерн, по ситуации запамятовав о «невинной крови героев Сентября» и о тесной дружбе главы Организации с «фашистами», с огромным интересом изучил бумагу и сообщил, что заинтересован в продолжении переговоров. Тов. Зиновьеву принципиально было новое восстание, подтверждающее правильность его теоретических выкладок, и в эту строку ложилось любое лыко, вне зависимости от того, чего оно хотело и на кого в данный момент ориентировалось. В конце концов, еще Ильич говорил: главное — ввязаться в драку, а там посмотрим...

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

Ставки в игре с ВМРО были в самом деле очень высоки. После того как 3 марта 1924 года, заигрывая с Белградом, премьер Цанков велел арестовать десяток стратегов Организации, лидер «автономистов», всё понимая и не обижаясь, тем не менее начал свою игру, не консультируясь по всем поводам с софийскими друзьями. А для Коминтерна даже ситуативный союз с Организацией, имевшей свои базы, свою территорию, свои финансы, свою армию с высокомотивированным резервом, выглядел очень заманчиво. Но и себя Москва ценила достаточно высоко, поэтому свои условия на уровне ОГПУ, НКИД[119] и Коминтерна обсуждала долго.

При этом болгарские товарищи требовали, чтобы Александров в обмен на помощь открыто поддержал все инициативы БКП, то есть чтобы была признана возможность каких-то примирений с сербами и греками, хотя бы на уровне их компартий, а кроме того, были порваны многолетние связи с военными в Софии, чего Старый сделать просто не мог, да и не хотел. Какие-то взаимные услуги — пожалуйста. Прочное сотрудничество, да еще с элементом подчинения, тем паче против Софии, — никогда. В связи с этим тов. Димитров, тов. Коларов и прочие ультимативно настаивали на том, чтобы «не оказывать моральной и материальной поддержки крылу автономистской организации, возглавляемому Тодором Александровым, но предоставить помощь революционной оппозиции этой организации».

Однако Москва, знавшая, что делать с птичкой, если у птички увяз хотя бы коготок, истериками пренебрегала. Она смягчала позиции, шла навстречу, в конце концов практически засекретив ход переговоров от болгарских товарищей, но вместе с тем предполагала, «не разрывая связи с Тодором Александровым, поддерживать тайные связи с оппозицией и оказывать ей тайно моральную и материальную поддержку», то есть потихоньку рыла для неудобно упрямого Старого яму в его собственном доме.

В скобках. Следует понять, что Организация — кровавая, жестокая, превратившаяся за десятилетия в нечто типа мафии, с похожей структурой и внутренними правилами, тем не менее не была вождистской. Почти абсолютная власть Старого была все-таки властью авторитета: руководство и считалось, и реально (как с самого начала повелось) оставалось коллегиальным. При том что воеводы были властны и в жизни, и в смерти, окончательные решения по ключевым вопросам все-таки принимались на съезде.

А между съездами рулил, судил и определял цели ЦК — бессменный (полномочия постоянно подтверждались) триумвират в составе самого Александрова, много раз уже упомянутого генерала Александра Протогерова и Петра Чаулева (тоже дяди с большим авторитетом), принимавший решения большинством. А люди это были разные, и если последнее слово всегда было за Старым, кредо которого заключалось в том, что «македонцы — болгары», а всё остальное вторично, то лишь потому, что Протогеров никогда ни в чем Тодору не противоречил.

Зато у Петра Чаулева возражения бывали. Он считался «левым», тесно контачил с «красными» (есть информация, что даже работал на ГПУ), общался с «федералистами» и вообще не видел ничего страшного в том, что болгары Македонии будут считаться просто «македонцами». И поддержка на «низах» у него была неслабая. Многие полевые командиры — цари и боги в своих зонах Пиринского края — тяготились догматизмом Старого и засилием ЦК, водили дружбу и с «левыми», и с «федералистами», и даже с югославскими коммунистами, как и Чаулев считая возможным «широкое сотрудничество». Так что с кем работать, минуя Тодора, у Коминтерна очень даже было.

Александр Протогеров (слева) и Тодор Александров

МЫШЕЛОВКА

Вот в такой ситуации 6 мая 1924 года делегация ВМРО — Протогеров, Чаулев и еще кое-кто рангом пониже, имея полномочия от Александрова подписать и за него, «но проверив каждое слово», подмахнули знаменитый «Венский Манифест», дав согласие «во имя независимой и самостоятельной державы» сотрудничать «со всеми революционными партиями и организациями балканских народов». Ага, именно «со всеми», в том числе и с «федералистами», и с сербами, — и при этом, по категорическому настоянию партнеров, в тексте не было ни слова о недопустимости сербизации болгар Македонии, на чем твердо стоял Александров, а упоминалось лишь о некоем «македонском народе» как «самостоятельной политической единице на Балканах, ныне разделенном тремя державами».

Как удалось Чаулеву убедить Протогерова подмахнуть документ, признавший Болгарию одним из оккупантов и фактически дезавуировавший основные принципы Организации, понять сложно. Но когда текст документа — естественно, строго-настрого секретного — дошел до Старого, тот заявил, что подобного не подписал бы никогда, категорически запретил публикацию и потребовал переписать. Однако поскольку ничего другого ни «федералисты», ни югославские «красные», ни «красные» болгары подписывать бы не стали, ни о какой ревизии текста не могло быть и речи, и 19 июня Политбюро ЦК РКП(б) постановило «обострить момент» и «Декларацию македонских "автономистов" опубликовать за их подписью», что 15 июня и сделали, не предупредив