Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

конечно, и амбиции, но главное — Сентябрь показал, что народ, который зовут к топору, никакого топора не хочет, а следовательно, нужно все-таки, как завещал великий Благоев, варить кашу медленно. Благо, хотя партия и запрещена, БЗНС-то не запрещен и не возражает против включения «красных» в избирательные списки. Так что идите на фиг со своей «детской болезнью левизны», дорогие товарищи, а мы пойдем другим путем.

И таки пошли. В общем списке, с вполне нормальной программой и главным требованием: «Цанков должен уйти, ибо незаконен». И собрали на выборах (вместе с союзниками) около трехсот тысяч голосов, получив в итоге почти два десятка мандатов. Хотя профессор Цанков (то есть и военные), как мы уже знаем, в итоге успеха «Демократического сговора» как «защитник демократии» остался при кресле, и уже вполне законно.

Однако ругались с Коминтерном далеко не все. Выжившие в ходе событий «левые» в ЦК и местных организациях ничего не простили, и им решение далекого ИККИ грело душу. «Легальщину» они рассматривали как «гнусное предательство памяти павших», признавать себя проигравшими даже не думали и настаивали на подготовке нового восстания, которое уж точно всё сметет.

А поскольку, в отличие от «примиренцев», это были люди дела, вполне конкретные и решительные, да еще и опирающиеся на поддержку Москвы, ЦК ушел «влево» так круто, что оппозиции, почитай, не осталось. Ведомство тов. Зиновьева с удовольствием констатировало, что «курс на продолжение революции болгарские товарищи поддерживают», при этом вполне одобрив идею союза со всеми, кто готов союзничать, то есть с «левицей» БЗНС и македонцами, тем паче что в начале 1923-го появились принципиально новые, внушающие нежданный оптимизм нюансы.

С «земледельцами»-то неясностей не было. После тяжелейшего июньского удара они плыли. Новое руководство забилось в норку, соглашаясь на всё, что дают, лишь бы не трогали, зато «зарубежные» грезили реваншем, каждый кто как. «Правые» льнули к Праге и (особенно) к Белграду, где поначалу «людей 9 июня», тесно связанных с «автономистами», дико боялись и готовы были сделать Югославию базой для любых «гусанос»[118]. «Левые», как и раньше, делали ставку на Москву и союз с «красными».

В начале августа, еще до восстания, «неистовый Райко» даже повидался и успешно перетер тему с Коларовым и Димитровым, — и хотя он вскоре погиб, контакты продолжались, расширялись и углублялись. В ноябре, в очередной раз повидавшись с «оранжевыми», Димитров докладывал Коларову, что потенциальные камрады готовы «предпринять вооруженную акцию в марте будущего года, использовав для этого и болгарских эмигрантов в Югославии, власти которой на интервенцию не пойдут, но согласны, чтобы Сербия стала базой акции и для этого дают 30 тысяч винтовок, 200 пулеметов, 30 орудий и 2-3 самолета». Правда, дают не даром, в связи с чем «оранжевые» просят «сделать заем у русских, за который потом, после победы, расплатится новое болгарское правительство».

Предложение в Москве изучили, просимой сумме удивились и потребовали политических гарантий, после чего, хотя и со скрипом, выделили. Уже в марте 1924 года на встрече в Москве «оранжевые» и «красные» подписали соглашение о совместной подготовке нового восстания «весной, как только фашистские власти ввяжутся в войну», согласовав, конечно, и схему дележа портфелей. В том, что война уже практически на пороге, ни у кого, включая тов. Зиновьева, сомнений не было, и, в общем-то, всё показывало, что вероятность велика. Но человек, известное дело, только предполагает...

Часть 2. ALALA!

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЖЕЛЕЗА

Какое влияние оказывал на политику и политиков Болгарии «македонский вопрос», надеюсь, напоминать не надо, — и Тодор Александров, «некоронованный царь» Пиринского края, оказав неоценимые услуги новому правительству как в июне, так и в сентябре, имел все основания рассчитывать на взаимность, тем паче что абсолютное большинство военных, мнение которых теперь значило всё, были его давнишними друзьями, полностью разделявшими святой для Старого принцип: «Македония — автономия Болгарии, македонцы — болгары». Тут у вождя «автономистов» колебаний не случалось. Любой перевод темы в какое угодно иное русло автоматически делал врагами даже ближайших друзей, а враги Тодора, то есть «предатели», долго не жили.

Так что, полностью поддержав Цанкова со товарищи, Организация ничуть не сомневалась, что теперь-то уж, когда Стамболийский получил свое, охотников мириться с Белградом не будет. И ошибалась. Вне зависимости от того, чего хотели и что думали военные (а хотели и думали они ровно то же, что и Старый), новое правительство, как и «оранжевые», оставалось заложником решений, принятых «великими силами», и просто не могло ни официально поддерживать малую войну, ни тем паче поднимать вопрос о пусть автономной, но болгарской Македонии.

Македония была обречена стать если не сербской, то «македонской», и проживающих там болгар приговорили если не к сербизации, то уж точно к македонизации. Обжалованию этот вердикт не подлежал, и ни одна власть в Софии не могла бодаться с этим дубом. Как не могла, желая сохранить поддержку Лондона и Парижа, и не реагировать на монотонные ноты Белграда, требующего «убрать с границы разбойников, вторгающихся на югославскую территорию с целью грабить и убивать население». Хотя бы формально. Но уж поддерживать Старого — никак.

А Старому, которому, привлекая Организацию к сотрудничеству, путчисты обещали совсем другое, такой поворот событий был более чем неприятен. Получалось, что его люди резали «оранжевых» и стреляли по всему, по чему просили стрелять старые друзья, сыграли за болвана в чужой игре и получили на выходе только уважение и чуть-чуть большую свободу рук, — но ни стотинкой больше. Такое ЦК ВМРО никак не подходило. Это, конечно, не означало ссору с Софией — Александров и его младший напарник по ЦК, генерал Александр Протогеров, всё понимали правильно, однако это вовсе не означало, что «автономисты» перестанут бороться с Судьбой.

Не те были люди — и спустя всего пару недель после путча, как только профессор Цанков и друзья из Конвента с глубоким сожалением объяснили Старому, что против лома нет приема, Тодор счел, что, коль скоро все обязательства выполнены, теперь можно действовать, не советуясь ни с кем, — и в июле его полномочные представители (естественно, в глубочайшей тайне, под чужими именами) оказались в СССР, где их приняли более чем радушно. На всех уровнях: в Коминтерне — тов. Радек и сам тов. Зиновьев; от СНК — нарком иностранных дел Георгий Чичерин; от ОГПУ — глава Иностранного отдела Михаил Трилиссер.

И никого не волновало, что гости, мягко говоря, не очарованы марксизмом, — база для сближения интересов всё равно была. ИККИ как