Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

был во всем виноват. Гарвин отправился на кедровое болото один. Он видел, что Хэнк смотрит на него, хотя притворяется, будто грызет череп.

Каждый пень и каждое дерево были знакомы Гарвину по его сну, и он отправился прямиком к нужному кусту. Там виднелись следы недавнего вмешательства. Он стал яростно рыть землю руками. И вскоре извлек кость, потом еще, – медвежьи кости, кости от окороков – и кусок последнего окорока!

Он поднялся во весь рост и выдохнул: «Боже мой». Свирепо взглянул в сторону хижины и издал знакомый свист. Но никто не помчался к нему, радостно подскакивая, ни следа Хэнка. Тогда Гарвин быстро зашагал обратно – и увидел, как пес исчезает в кустах.

– А ну иди сюда! – закричал он. Пес подошел, поджав хвост и поскуливая. – А ну быстро за мной!

Он зашагал обратно к яме на болоте, а Хэнк поплелся позади. Там Гарвин повернулся к псу и, показав на кость, прогремел:

– Видишь? Значит, это все время был ты. Ты, который был моим товарищем. Ты, кому я доверял. Ты предатель, Хэнк. Ты не просто вор, ты предатель.

Пес припал к земле, заскулил, стал лизать ему сапог. Джефф оттолкнул его.

– Ты треклятый предатель!

Хэнк приподнял свою массивную голову, самую малость, и взвыл, как воют перед смертью. Хотел дотянуться до ног хозяина. Джефф пинком прогнал его, пробормотав проклятие.

– Ты предатель! Теперь ты получишь по заслугам!

Он двинулся к дому. Хэнк потащился следом, держась подальше и сгорая от стыда и унижения.

Гарвин снял со стены ружье, которое у него было всегда заряжено, и вышел. Хэнк лежал ничком в двадцати ярдах и подвывал от стыда и горя.

– Ко мне! – взревел охотник.

Огромный пес медленно поднялся на лапы и, моргая, взглянул в лицо, которое любил так долго и так глубоко.

Джефф опустил ствол, нацелился в голову своему компаньону, прямо между больших карих глаз, тех самых ясных, отважных глаз, которые всегда встречали его с любовью и никогда не боялись взглянуть в лицо смерти, если хозяин был в опасности. И когда охотник посмотрел в них, в нем что-то переломилось.

– Нет, не буду, – выдохнул он. – Не могу. Ты мой пес. Но у нас с тобой все кончено. Ты сжульничал. У нас с тобой все кончено.

Он бросился на свою кровать, покрытую шкурами, и заплакал, как ребенок.

Старый пес медленно, дюйм за дюймом, подполз к нему, не отрывая брюха от земли. Дюйм за дюймом волочились по пыли его бархатные уши, а отвисшие губы оставили мокрый след на пороге. Тихий-тихий стон – и то лишь один. Медленно добрался он до знакомой медвежьей шкуры. Рука хозяина свисала с кровати.

Пес униженно потянулся к ней и отважился лизнуть. Рука тут же отдернулась, охотник сел. Хрипло прорычал «Предатель!» и яростно пнул пса. Не издав ни звука, кроме невольного вздоха, пес пополз за дверь и, подняв нос, взвыл тем скорбным предсмертным воем, какой издает собака, когда знает, что все потеряно.

Гарвин молча пролежал целый час, потом посмотрел на полоску солнечного света на полу, которая служила ему часами, встал, взял ружье, затолкал в сумку сушеное мясо и вышел. Хэнк лежал пластом, униженно опустив в пыль благородную голову. Поднял большие карие глаза и застонал. Он не стал ни поднимать голову, ни вилять хвостом.

– Пошли, предатель, – свирепо процедил Гарвин – и два долгих часа шагал прочь, а его униженный товарищ плелся далеко позади.

В конце концов они добрались до реки Огайо, до пароходного причала. Туда как раз зашел за грузом древесины «Генерал Джексон». На это Гарвин и рассчитывал. Негры вовсю трудились, таскали бревна. На верхней палубе стояли пассажиры, состоятельные плантаторы, их жены и дети. Высокий южанин, опершись на перила, заметил эту живописную парочку – охотника в кожаной одежде и великолепную собаку. Он сказал:

– Какой у вас отличный пес, любезнейший.

– Лучший медвежатник на весь Кентукки, – был ответ.

– Продаете? – спросил плантатор.

– Нет, – свирепо отозвался охотник.

– А мне он пришелся по душе. Я вам щедро заплачу.

– Ни за какие деньги, – был ответ.

– Мне бы очень хотелось заполучить его.

Охотник некоторое время мрачно смотрел на плантатора через полоску воды, а потом отрывисто спросил:

– Вы будете хорошо с ним обращаться?

– Да. Я люблю охоту, люблю хороших собак. Сколько возьмете за него?

– Я его не продаю! – с бешеной непреклонностью прорычал Гарвин. – Но… если вы будете с ним хорошо обращаться, я отдам вам его даром.

Такого плантатор не ожидал, но пса взяли на поводок и провели по сходням, вложили поводок в руку плантатора, и Гарвин вернулся на причал.

– Меня зовут Ла Пайн из Нью-Орлеана, – сказал плантатор так, словно это имя было гарантией благородного поведения.

Пароход отчалил. Высоко на верхней палубе стоял Хэнк со своим новым хозяином. А на причале спиной к столбу стоял Гарвин и смотрел на расширявшуюся полосу открытой воды между ним и его псом. Лицо старого охотника было перекошено от внутренней борьбы, глаза застилали слезы, так что он ничего не видел, но слышал – и протяжный вой, исполненный муки, который донесся с верхней палубы, проник ему в самую душу.

Он замахал рукой, чтобы просигналить «Назад». И крикнул:

– Отпустите его! Это мой пес!

Но пароход поплыл себе дальше.

Гарвин повернулся и двинулся туда, где раньше бывал редко, – напрямик через лес вниз по течению реки. Он знал, что в двадцати милях отсюда есть другой причал. Пароходу нужно пройти сорок миль, чтобы оказаться там. Гарвин не щадил себя. Эти двадцать миль по бездорожью он прошел всего за три с небольшим часа.

И когда он сбежал по склону, измученный, запыхавшийся, и закричал слабым голосом, он только и успел, что увидеть, как «Генерал Джексон» отходит от причала со всем нужным ему грузом.

Мальчишки с пристани, услышав его, сначала решили, что он спятил. Однако потом они подумали, как всегда в таких случаях: «Опоздал на пароход, вот и бесится», и это предположение их вполне удовлетворило.

– Где он теперь пристанет? – таков был вопрос, который задал Гарвин, едва успокоившись.

– Теперь уже пойдет до самого Мемфиса, – вот и все, что он сумел вызнать.

Он вернулся в хижину с разбитым сердцем. Пытался убедить себя, что через месяц-другой все забудется. Он найдет себе другого пса. Но сама мысль об этом была отвратительна.

– Нет никакого другого пса, – сказал он себе и скрыл свои подлинные чувства в потоке грязных слов.

Неделю Гарвин кое-как протянул