Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

У Искры опять подкосились ноги, и она чуть не упала, – стражники поддержали ее. Кто-то сзади влепил ей затрещину. С ужасом глядя на пыль, клубившуюся вокруг сбившихся в тесную кучу разбойников, убивавших ее возлюбленного, девушка преисполнилась уверенностью, что он уже мертв.

– Верую!!! – внезапно раздался истошный крик и в толпу линчевателей врезался… Клеарх. Багуны в недоумении расступились. – Верую во бога, в Творца… – Клеарх, растрепанный, заплаканный, помог подняться Мечеславу на ноги. – Помолимся, друг. Помолимся и примем смерть с богом в сердце. – Голос Клеарха сильно дрожал. – Вместе… повторяйте со мной, это поможет вам…

Мечеслав уже ничего не видел – все лицо его превратилось один большой распухший синяк.

– Да… – выдавил он, судорожно держась за монаха.

– Повторяйте за мной: верую…

– Верую.

– В бога…

– В бога.

– Да кончайте же с ними! – воскликнул Военег. – Проклятье! Это уже смешно выглядит! Что за лицедейство? Еще мученичества не хватало! Убейте их!

– В Творца неба и земли, единого в трех воплощениях… – Оба, прижавшись, сцепившись, сели на колени. Палачи с удвоенной яростью продолжали осыпать обоих ударами. – Даруй же мне мир в душе, во всякий час поддержи и наставь меня, обрати к себе сердца врагов наших. Избавь от сетей ловчих и слов мятежных. Крылом своим осени и защити. Утверди в вере истинной. Благословен ты, Господь мой, Заступник и Избавитель. Только истинно уверовавший в милость твою всеблагую откроет в себе три святых облика твоих – Деву, Младенца и Старца. И не убоится более стрелы, пущенной из чащи лесной, и язвы, ходящей во мраке…

Избиение все продолжалось, а приговоренные к смерти никак не умирали, хотя сил молиться у них больше не было. Только лежали, все так же прижавшись друг к другу и вздрагивали от нескончаемых ударов.

Искра лишилась чувств, и стражники, увлеченные зрелищем, бросили ее.

Конец этому безумству положил Тур. Совершенно неожиданно для всех, он, шепча под нос ругательства, спрыгнул с коня, обнажил меч, и, фыркнув на палачей, вмиг отпрянувших, подошел к Мечеславу.

– Без обид брат – сказал он и одним быстрым движением зарубил его. Потом, с сомнением посмотрев на содрогающегося Клеарха, вонзил меч и в него.

Тур невозмутимо всунул клинок обратно в ножны, сурово посмотрел на Военега, сплюнул.

– Не будет тебе чести после этого, Военег Всеволодович. Не будет.

И Военег, посмотрев вслед Туру, недовольно расталкивавшему стоявших у него на пути, вспомнил тогда слова Андрея. Вспомнил и тотчас же понял, как сильно он ошибся.

Мелкий-мелкий дождь плавал в воздухе, словно снег. Он пришел с резко нахмурившимся небом, и следом торопливо явились сумерки. Но, несмотря на морозную, слякотную погоду, Воиград шумел, жил, перерождаясь в нечто, может быть более уродливое, по сравнению с тем, что было. Хотя, как знать? Те, кто помнит Блажена, могли бы поспорить.

Багуны, дубичские сановники, дружинники предателя Дробуша теперь переключили все внимание на предстоящее сожжение царя Бориса, и последующие за этим поминки, что должны были состояться в большом тронном зале. Кстати, Военег распорядился убрать оттуда трон и поставить на его место орлиный из малого тронного.

Команда из пяти человек, под предводительством крепыша Ларя, суетливо, скрытно, во тьме закапывала тела Мечеслава и Клеарха за кремлевской стеной, в глухом нелюдимом месте, в густых зарослях кустарника.

Сам Военег, а по сути – царь Дубича, Воиграда и Нижней Аларии, первый вересский владыка за полторы тысячи лет, простерший свою власть на столь огромную территорию, сидел в своей комнате в пресквернейшем настроении. Неподалёку находилась Добронега и тихо-тихо плакала. Военег прекрасно понимал ее, он хорошо знал все упреки, что она могла бы ему высказать – он знал, что она ничего не скажет, – и терзался от этого еще сильнее. Всеми его действиями руководила трусость. Он боялся за свою жизнь, будучи окруженным людьми без веры, совести, чести. Поэтому он отдал им на растерзание Мечеслава, монахов, прочих – чтобы утолить их голод. Поэтому он предложил Андрею стать наместником в Воиграде, ибо хотел умаслить, задобрить воиградцев. Поэтому он не разрешил убивать Горыню и Искру, потому что не знал, что из себя представляет Волчий Стан, но понимал, что народ, беспрерывно воюющий с жестокими степняками может оказаться весьма грозным и неудобным врагом.

Вот оказывается как. Он – Военег – трус. Даже в отношениях с Добронегой он страшился повторить тот безумный, ужасный поступок. Ему постоянно мерещилась Лада. Видя обнаженную Негу, он вспоминал… Ладу.

Боже! Как легко быть изгоем, парием, разбойником! Как легко, ведомым мыслью о мести, о власти, славе, идти по трупам к намеченной цели, и как трудно удержаться на вершине, сохранить рассудок, свой прославленный холодный разум!

Военег сидел, охваченный приступом страха, а Нега плакала, никак не решаясь спросить: "Почему? За что?"

Искра очнулась все в том же овине, и в первый момент она подумала, что все произошедшее у храма ей приснилось, но потом…

Как больно. Впервые ей отчаянно захотелось умереть. И преисполнившись решимостью, девушка захотела встать, и сделать это – любой ценой, хоть как-нибудь, но тут поняла, что связана по рукам и ногам.

– Проклятый! – закричала она в темноту. – Ты и это предусмотрел?! Ты и это предусмотрел… Будь ты проклят! Будь ты проклят во веки веков! Да иссохнет твое тело, да поразит тебя тяжкое безумие! Проклят! Ты не проживешь и года, нечестивец! Я призываю небеса в свидетели! Чтоб ты сдох, мерзавец! Проклят, проклят, проклят!!!

Она умолкла и долго лежала, безмолвно, отрешенно. Время превратилось в бесконечность; в мыслях калейдоскопом проносились последние месяцы: прощание с Светлогором; Сивояр-колдун, умевший превращаться в сову; Шагра, песочный человек и рассыпающийся на его руках младенец; битва с мертвецами и таинственный крик последнего. Что за запах он имел в виду?

Вспомнился ей и Девятко; и встретившийся ей на пути вестник, наславший на нее жуткие сны о заброшенном городе и владыке его Тысячеликом. А потом была любовь, первая ночь, боль и кровь; и последняя ночь, такая волшебная, неземная…

И смерть возлюбленного.

Потихоньку воспоминания угасли. Искра стала замерзать. Дождь усилился и сквозь дробный стук капель по кровле, она услышала треск лопающихся бревен. Ей показалось, что жар погребального костра дохнул ей в лицо.

Они пришли очень тихо, Искра ждала их.

– Вы? – проговорила она, не открывая глаз. – Убьете меня сейчас, во дворе? Для этого пень? Мне все равно. Давайте, собаки, рубите голову, будьте вы прокляты…