Маршалы и генсеки - Николай Зенькович

История формирования и Красной, и германской армии имеет немало общего. Самым сходным признаком является то, что обе армии возникли на основе старых. Однако вот здесь и начинаются различия: если новая германская армия почти на сто процентов сохранила преемственность военной традиции, идущей со времен Фридриха II, то Красная Армия не взяла почти ничего от старой военной традиции России. Поэтому и качество командного состава, да и сама военная культура в советских вооруженных силах накануне гитлеровского вторжения была значительно ниже, чем у немецких офицеров.

Это общепризнанный факт, который в последние годы существования СССР уже не оспаривался даже советскими историками в погонах. А они, как известно, твердо стояли на страже интересов своего ведомства. Но и они вынуждены были признать: да, летом 1940 года на сборах командиров полков Красной Армии из 225 присутствовавших там человек ни один не имел академического образования, лишь 25 окончили военные училища, а остальные 200 — только курсы младших лейтенантов.

О репрессиях тридцатых годов среди командного состава написано предостаточно, скрупулезно подсчитано, сколько погибло маршалов, командармов, комкоров и комдивов. В Германии к участникам первой мировой войны отнеслись с невиданным почтением. Их боевой опыт ценили очень высоко. Не случайно в гитлеровском вермахте все без исключения командующие группами армий и непосредственно армиями воевали в четырнадцатом на командных и штабных должностях. Притом в звании не ниже капитана. В Красной Армии из всех командующих фронтами и других высших командиров служили в первую мировую войну лишь считанные единицы — Говоров, Василевский, Баграмян. Да и то в низших званиях, в основном прапорщиками. Высшее звание — полковник — было только у Шапошникова.

Павлов ведь тоже звезд с неба не хватал, на военную верхотуру взобрался в тридцатые, голодные на военные кадры, годы. В первой мировой участвовал, но в качестве рядового. Взлет военной карьеры крестьянского сына из Костромы начался после революции. Учиться было некогда, все брал практикой, сметкой, упорством. Вряд ли хватило бы знаний у бывшего командующего фронтом для оперирования такими сложными понятиями, как сравнение военных культур командного состава Красной Армии и гитлеровского вермахта. Да и небезопасно это было, сидя в поношенной красноармейской гимнастерке и шароварах без брючного ремня на привинченной к полу табуретке перед двумя строгими следователями.

Трудно предположить, возникала ли во время ночного допроса в усталом мозгу арестованного генерала армии крамольная мысль, скорее догадка, которая сегодня считается одной из причин тяжелых потерь в начальный период войны. Командиры всех уровней, начиная от него, командующего фронтом, и кончая безусым мальчишкой-взводным, у которого под началом десяток бойцов, боялись принимать самостоятельные решения, действовать нешаблонно, идти на оправданный риск. Эти издержки следовали из неэффективной системы общего руководства вооруженными силами, которая сдерживала инициативу командного состава, вынуждала их терять время и в итоге значительно уступать противнику в принятии решений. После войны об этом слабом звене адмирал Н. Г. Кузнецов выскажется так: «Сталин сам, не перепоручая никому, занимался Наркоминделом и НКВД. Лично руководил он и наркоматом обороны. Положение наркомата Военно-Морского флота было более сложным. Фактически им занималось несколько человек… Нарком обороны не был Верховным Главнокомандующим, нарком Военно-Морского флота не являлся главнокомандующим флотами… Сталин решал, остальным предоставлялось действовать в соответствии с этим… Люди, приученные не действовать самостоятельно, а лишь ждать распоряжений и указаний свыше, чтобы, не задумываясь, выполнять их, принесут мало пользы, если наступит суровый час. Боязнь наказания и безответственность нередко живут рядом друг с другом. Работа военного аппарата в этом случае идет не планомерно, а словно бы спазматически, рывками. Выполнили одно распоряжение — и ждут следующего. А если оно не поступит вовремя?»

Подмеченный наркомом ВМФ Н. Г. Кузнецовым недостаток пронизывал весь военный организм — от наркомата обороны до взвода и отделения. Попытки преодолеть сложившуюся практику жестоко пресекались, что видно на судьбе самого адмирала, который, действуя вопреки шаблону, понес наименьшие потери в первые дни войны. Боязнь инициативы и ответственности, словно дамоклов меч, постоянно висела над головами командиров высшего и среднего звена. Безусловно, командный состав был смелым и преданным своему народу, но высокие морально-политические качества не могли заменить боевого мастерства, тактического предвидения, способности быстро принимать решения.

И хотя войск в Западном особом округе было немало, по уровню подготовки они значительно уступали противнику. У летчиков, например, налет часов за первые три месяца 1941 года составлял всего девять часов. Первые же приграничные бои показали слабую живучесть советских танков. В среднем они жили от одной до трех атак, а потом выходили из строя. Немецкие танки ходили в атаки от пяти до пятнадцати раз. И не потому, что превосходили наши, — это было бы фальсификацией и чудовищной ложью. Слабая живучесть советских танков, справедливо считавшихся лучшими боевыми машинами второй мировой войны, объяснялась недостаточной подготовкой экипажей. Танки нередко мешали друг другу, наталкивались на немецкие противотанковые орудия, а в случае прорыва вражеских позиций прекращали продвижение и останавливались, подставляя бока немецким пушкам, вместо того чтобы развивать успех. Личной храбрости у экипажей краснозвездных «коробочек» было не занимать, а вот опыта вождения не хватало. До войны механикам-водителям отводилось всего пять часов практического вождения, в то время как в вермахте — не менее пятидесяти часов. Что это — вредительство, тупоумие или вынужденная мера?

Норма — пять моточасов — была введена наркомом обороны Тимошенко не от хорошей жизни. И не от глупости. Страна испытывала острейший дефицит горючего. Павлов, занимавший в 1939 году пост начальника автобронетанкового управления наркомата обороны, скрепя сердце, завизировал подготовленный Тимошенко приказ о жесточайшей экономии топлива. Пять моточасов — это же курам на смех. Но выхода не было: после начала войны СССР с Финляндией США ввели торговое эмбарго на поставку в Советский Союз стратегических материалов. Запрет коснулся прежде всего ввоза высокооктанового авиационного бензина и горючего для танков, а также и другой автотехники. Американское эмбарго сохранялось до нападения Германии на СССР.