Без помощи вашей - Роман Суржиков

Левая ее половина была горячей и липкой. Пальцы скользили, елозили, вдруг вонзились в тело обжигающей болью. Вот рана – на дюйм ниже ключицы, слева, у подмышечной впадины. Только не кричать, не кричать! Он приложил тряпицу, зажал ладонью. Ощупал другой рукой. Не понять, остановилось ли кровотечение: вокруг темень, а кожа и так вся в крови. Но тряпка быстро стала мокрой и горячей.

Шаги наверху, вроде, стали отдаляться, но вскоре приблизились вновь. Отблеск пламени упал на дальнюю стену пещеры. Факел?.. Краем сознания Эрвин отметил, что звуки битвы утихли. Мы уже победили? Должно быть. Против дикарей-то…

Эрвин расстегнул пояс, подтянул повыше, перекинул через грудь. Отнял тряпицу от раны, свернул материю, получил плотный короткий валик. А теперь… Второе отцовское правило: терпи боль молча. Глубоко вдохнув, пальцами левой руки Эрвин развел края раны, а правой вогнал в нее тампон. Молча! Терпи молча!..

Тьма пещеры пошла багровыми кругами. Эрвин испугался, что сейчас лишится чувств. Кусочек тряпицы между ребер ощущался так, словно туда вогнали шипастый набалдашник булавы. А наверху, на тропе, чей-то незнакомый голос спросил:

– Лорденыш мертв?

– Да, сир…

– Ты убил его?

– Э… я не…

Это растерянное бульканье принадлежит Луису. Но кто второй? Уверенный жесткий голос. Слишком правильный выговор для дикаря.

– Повторяю: ты убил его?

Ударение на «убил», не на «ты». Так спрашивают о выполнении приказа.

– Да, сир… заколол.

– Где тело?

– Внизу, вон там.

Наверное, Луис указал пальцем в темень провала, где сорока футами ниже корчился Эрвин София.

Терпи молча. Лишь девицы и ничтожества рыдают от боли. Эрвин накрыл рану кожаным бортом камзола, поверх перебросил ремень и туго затянул. Левой рукой зажал себе рот, чтобы не заорать, зубами впился в ладонь. Недостаточно туго, нужно дотянуть…

– Ты уверен, что он мертв?

– Я ударил его прямо в сердце, сир, а после сбросил вниз. Мертвее не бывает, сир.

Лжешь. Ты промахнулся дюймов на пять, даже легкое не пробил. Дурак, что вообще целил в сердце. Удар снизу в печень был бы надежнее.

– Почему так поздно? – спросил второй. Голос холоден, как снег на Подоле Служанки.

Эрвин вновь потянул ремень. Сжал челюсти, задавливая крик. Чуть не откусил себе большой палец. Язычок пряжки стал в отверстие, ремень туго перехватил грудь. Он сдавленно выдохнул.

Пещера эхом отбрасывала голоса:

– Что вы говорите, сир?..

– Ты должен был прикончить его до Реки.

– Откуда вы знаете? – удивился Луис и тут же захрипел. Тот, второй, что-то сделал с ним. – Сир… сир… простите…

Эрвин дышал, зажимая рот. Один звук – и они спустятся за тобой. Терпи молча. Молча.

– Так почему опоздал?

– Непросто, сир… Он же Ориджин… Я пытался, но все не выходило.

– Дурак, – констатировал второй.

У него все же есть акцент – слабый, но заметный. Эрвин мог распознать на слух говор большинства земель, но не этот. Дикарь?.. Отчего Луис зовет его «сир»?.. И где наши? Почему кайры никак не доберутся до этих двоих?!

– Но теперь-то я сделал… убил… – голос механика срывался от страха. – Ударил в сердце, скинул вниз! Он мертв, сир… правда!

– Хрупкий, хрупкий человек, – произнес второй со странным своим акцентом. – Уходим.

Эрвин ждал, пока их шаги удалятся и затихнут. Казалось, они ползут, как слизняки. Сколько времени уже прошло, а шаги все слышны, слышны. При каждом вдохе края раны трутся о тампон. Терпи молча. Терпи молча, пока они уйдут. Когда шаги затихнут, ты разожмешь рот и заорешь во всю силу, сколько угодно. Только пусть уйдут!

Наконец, шаги стихли. Эрвин выждал еще десяток вдохов. Потом убрал ладони от губ, разжал челюсти.

– Мама… – простонал он и лишился чувств.

Искра

Уважаемый сир капитан Стагфорт, я обращаюсь к вам с просьбой.

Осознаю, что не в праве просить о чем-либо. Когда свершатся те события, которым предстоит случиться вскоре, вы, возможно, испытаете ко мне глубокое презрение и отречетесь от знакомства со мною. Однако обстоятельства обернулись так, что я должен просить именно вас.

Прежде всего, хочу выразить надежду на ваше скорейшее выздоровление. Да пошлют вам Праматери здоровье и благословение, и пускай хворь немедленно отступит. От души надеюсь, что вы уже пойдете на поправку в день, когда получите это послание.

Теперь же перехожу к сути дела. Как я говорил, вскоре предстоят события столь же грозные, сколь и непредсказуемые в своих последствиях. Герцог Айден Альмера призывает меня к себе, завтра я должен отправиться в Алеридан, а сегодня имею последнюю возможность отправить письмо. Не могу сообщить вам о том, что должно произойти. Такие сведения неминуемо подвергли бы вас опасности. Скажу лишь, что дело может обернуться для меня как возвышением, так и гибелью. К вероятности того, что произойдет последнее, и относится моя просьба.

Сир капитан, прошу вас, как соратника и человека чести. Если вскорости мне придется отправиться на Звезду, позаботьтесь о женщине, что дороже мне всех на свете. К счастью, мне уже довелось представить ее вам. Ее имя – Лейла Агнес Франческа, леди Тальмир. Она живет в доме на Линден-сквер, около Церкви Мужества. Уверяю: что бы вы ни услышали обо мне, леди Лейла не имеет причастности ни к чему бесчестному. Прошу вас, сир капитан: сделайте все, что будет в ваших силах, чтобы защитить ее. Оградите от нападков, что неминуемо обрушатся на нее в случае моей неудачи и гибели.

Нижайше прошу.

Позаботьтесь о самом дорогом мне человеке.

С искренней надеждой,

сир Джон Мирей София, капитан гвардии, лорд Корвис.

19 октября 1755 года от Сошествия,

Фаунтерра

– Наш мир разваливается. Слепы те, кто этого не видит.

Говорит человек, сидящий во главе стола. Высокий мужчина с проседью в бороде и бакенбардах. Лицо похоже на вспаханное поле – настолько изрыли его морщины. Массивный подбородок выдается вперед, оставив тонкие губы лежать во впадине между челюстью и носом. Бывают собаки, чья морда устроена так же. Мира не помнит названия породы.

– Возьмем вот эту тряпицу, – мужчина ковыряет пальцем роскошную скатерть: зеленый атлас, орнамент золотой нитью. – Это фабричная работа. Знаете, сколько времени понадобилось, чтобы ее соткать? Два часа. Да, миледи, два часа! В былые годы швея сидела бы над нею неделями… А ваш управитель отдал за скатерть не меньше глории. Половина глории – в карман фабричнику. За два часа, миледи! Каждый час фабричник богатеет на четыре агатки с каждого своего станка! Слыханное ли дело, миледи? Не всякий барон имеет такие доходы!

Графиня Сибил, сидящая справа от гостя, слушает его с глубочайшим интересом, даже остерегается жевать. Гость, напротив, наделен прекрасным аппетитом. Его челюсти заняты непрерывным трудом, перемалывая кусочки овощей в кляре и свинины под сырным соусом. Что, впрочем, не мешает мужчине продолжать монолог.

– Барон и граф, и герцог получают свои доходы от земли, а земля ограничена. Сколько ее пожаловано тебе в ленное владение, столько и имеешь. Меж тем фабричник может получать деньги от станков и покупать на них новые станки, и с них тоже получать доход, и так без конца – снежным комом! Так же и купец, что возит товар вагонами по этой… рельсовой дороге. Нанял один вагон, перевез, продал. На выручку нанял уже два вагона, а потом – три, и так далее. Понимаете, к чему это приведет?

Леди Сибил открывает было рот для ответа, но гость взмахом руки велит ей помолчать. Мужчина привык к долгим речам с кафедры и не привык к диалогам. Его зовут Галлард Альмера, он носит сан архиепископа Фаунтерры и первосвященника Праотеческой Церкви. В мирской иерархии он стоит на одной ступени с правящим герцогом. Большой гость, высокая честь для графини Нортвуд.

– Вот у вас книги, графиня: целый шкаф имеется в наличии. Это печатные тома. Я сейчас промолчу о том, что печатные книги лишены души и холодны, как субстанция тьмы. Священное Писание должно быть только рукописного издания, и никак иначе! Но теперь скажу о другом. Когда станки уже налажены и пущены, один такой том выпускается за день. Вы можете представить себе, графиня: за день – копия книги! С этаким темпом книга быстро перестанет быть ценностью. Кто станет ценить вещь, которую можно произвести за жалкий день! Уйдут в небытие времена, когда манускрипты являлись наставниками человека, светочами мудрости. Книга станет салонной игрушкой, этаким развлеченьицем на потеху публики. Помяните мое слово: скоро появятся книги, в которых не будет уже ни слова мудрости, а один лишь досужий, праздный вымысел!