Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

в больницу. Пальто расстёгнуто, шапка в руках – в таком виде он влетел в вестибюль:

– Халат, быстро!

Навстречу ему вышла Диляфруз – лицо белее бумаги, губы трясутся.

– Мансур-абы…

– Знаю! – И, не сказав больше ни слова, Мансур побежал наверх, в операционную, перепрыгивая через две-три ступеньки, так что веяли полы халата.

Юматшу уже положили на операционный стол. Он был без сознания, лицо и губы словно мраморные, на лбу – холодные капли пота, дыхание еле ощутимо.

– Трещина в лобной части черепа, перелом левой ноги ниже колена, травма груди, – докладывала дежурный врач Татьяна Степановна Мансуру, пока он натягивал резиновые перчатки и подходил к столу.

Наталья Владимировна молча подала Мансуру скальпель. Раздумывать и колебаться было некогда…

В ходе операции выяснилось, что у Юматши ещё сломаны два ребра, порвана плевра и кровь просочилась в лёгкое…

12

Диляфруз тихонько плакала, прижавшись в угол дивана. Уже третий час длится операция. Наконец показался Мансур. Он еле держался на ногах. Диляфруз бросилась к нему. В её больших карих глазах – ужас, надежда, мольба.

Мансур взял её за локоть.

– Диляфруз, наберитесь сил… Я не могу вас обманывать. Он в очень тяжёлом состоянии.

Мансур подхватил покачнувшуюся Диляфруз, опять усадил на диван. Девушка хотела что-то сказать, но язык не повиновался. Мансур дал ей выпить воды. Потом осторожно стал спрашивать, как же это могло случиться.

– Сама не успела понять, Мансур-абы… Мы вышли из кинотеатра «Вузовец». Только повернули на улицу Бутлерова… смотрим – катится с горы на санках ребёнок. А тут из-за поворота – грузовая машина. Юматша бросился между ними. Мальчишка отлетел в одну сторону, Юматша – в другую… Мансур-абы, милый, я хочу видеть его.

– Это невозможно, Диляфруз.

Она умоляюще смотрела на него большими тёмными глазами.

– Когда-то вы меня пожалели. Тогда я обиделась на вас за это. А теперь – я прошу вас: пожалейте меня, Мансур-абы.

Мансур повернулся к санитарке:

– Халат.

Он взял Диляфруз под руку и повёл наверх.

Юматша, с забинтованной головой, по-прежнему был без сознания; глаза закрыты, губы почернели, на скулах, под глазами, ссадины, левая нога в гипсе. Трудно узнать в нём того смеющегося Юматшу, каким он был всего несколько часов тому назад.

Мансур боялся, что Диляфруз заплачет, упадёт в обморок. Но она даже не всхлипнула. Тихо ступая, подошла к койке Юматши, наклонилась, вглядываясь в лицо его. Потом выпрямилась, молча вышла из палаты.

– Я хотела бы остаться с ним… дежурить, – с трудом проговорила она в коридоре.

– Сегодня нельзя, Диляфруз. Сегодня я сам проведу ночь около него. А вы отправляйтесь домой. Сейчас я вызову машину.

Уже одетая, собравшись уходить, Диляфруз вдруг заплакала:

– Почему я такая несчастная, Мансур-абы?..

Мансур не умел утешать. Он только повторял:

– Терпение, умница моя, Диля, терпение!

Диляфруз сжала ему руку.

– Мансур-абы, дорогой, умоляю… Ради всего, ради моей покойной сестры Дильбар, ради её детей, ради моей любви… умоляю, спасите его…

* * *

В свободный от дежурства день Диляфруз, едва начинало светать, всё равно появлялась около хирургической клиники. То она, запрокинув голову, смотрела на одно из окон верхнего этажа, то, войдя в подъезд, две-три минуты разговаривала с кем-нибудь из персонала, то снова возвращалась на прежнее место и смотрела вверх, наконец, опустив голову, медленно удалялась. В следующий раз – будь холод, ветер, буран – она в то же самое время приходила, вставала на вчерашнее место и опять неотрывно смотрела на одно из окон верхнего этажа. На лице – молчаливое горе и бесконечное терпение, но это молчание давалось ей нелегко, она худела с каждым днём, на лице остались одни большие тёмные глаза.

Диляфруз, конечно, могла бы справиться и действительно справлялась по телефону о состоянии Юматши. Но этого было мало ей. Какая-то огромная сила – откуда бралась она? – приводила её каждое утро под окна палаты, где лежал Юматша. Ей казалось, она была даже уверена: если не придёт сюда, если не посмотрит утром на это окно, то совершит какое-то непоправимое преступление перед Юматшой, не будет знать покоя, будет метаться и каяться.

В дни дежурства она отсюда направлялась прямо на работу в свою больницу. Ей часто приходилось ходить пешком почти на другой конец города, ибо в ранние утренние часы не всегда удавалось сесть в трамвай или автобус. Диляфруз не жаловалась, не падала от усталости. Только бы Юматша поправился. Но состояние Юматши ухудшалось с каждым днём. Нарастал отёк мозга. Если губительный процесс захватит жизненно важные центры, больного уже ничто и никто не спасёт…

В клинике собирался консилиум за консилиумом. Для наблюдения за больным были созданы специальные группы из хирургов, терапевтов, травматологов. Группой терапевтов руководил Абузар Гиреевич Тагиров; в те дни, когда сам не мог побывать в клинике, подробно расспрашивал Мансура о состоянии больного. Сегодня Мансур вернулся с работы особенно удручённый.

– Отёк мозга угрожающе нарастает, – говорил он, сжав руками голову, – температура всё время высокая. Дыхание тяжёлое…

Утром, без семи минут десять, профессор Тагиров открыл дверь хирургической клиники. Его встретили Самуил Абрамович, Фазылджан Янгура и Мансур. Янгура был особенно приветлив с профессором. Он взял Абузара Гиреевича под руку, повёл в свой кабинет, расспрашивал на ходу о настроении и здоровье Мадины-ханум. Профессор слушал рассеянно, молчал.

Собрались и другие специалисты. Все направились в палату, где лежал Юматша. Янгура опять не преминул взять под руку Абузара Гиреевича.

Профессор Тагиров не терпел елейного обхождения и излишнего внимания к себе, сделал движение, чтобы освободиться от поддержки Янгуры, но Фазылджан держал его крепко.

– У нас очень крутые лестницы, – не переставал повторять он.

Вот и палата. Больной лежал без сознания, с закрытыми глазами. Врачи обступили его койку. Абузар Гиреевич проверил пульс больного, выслушал сердце. Из рук в руки переходили анализы, рентгеновские снимки.

Сегодня был открыт очаг новой опасности: началось воспаление лёгких! Но профессора по-прежнему считали нарастание отёка мозга самой большой опасностью. Посоветовавшись между собой, решили ввести мочевину.

– От обилия мочевины может возникнуть осложнение, – предупредил Абузар Гиреевич, – почки не справятся с её выведением. Поэтому нужно обратить особое внимание на меры предупреждения уремии.

Опасения профессора подтвердились. Отёк мозга остановился, но, несмотря на меры, принятые против уремии, остаточный азот в крови больного стал катастрофически нарастать.

– Жаль молодого человека, – высказался как-то Янгура, покидая очередной консилиум, – он и на этот раз держал под руку Абузара Гиреевича. – Способный был бы хирург. И вот – глупая случайность…

Абузар Гиреевич пропустил мимо ушей эти почти безнадёжные слова. Он беспокоился, как