Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

три друга, тот поправляется в три раза быстрее. У тебя – десять тысяч друзей. Значит, ты выздоровеешь быстрее всех.

Вскоре в газете появилась новая статья о Вите. Она называлась «Десять строк нонпарели и десять тысяч друзей Вити Суворова».

Первая заметка в десять строк была написана по идее самого Чалдаева, это он подсказал больным. О второй он узнал только в ту минуту, когда взял в руки газету. И очень сконфузился. После обхода сейчас же уехал домой. Будто его уличили в какой-то нескромности: в статье говорилось о Чалдаеве больше, чем о Вите.

Статью написал Зиннуров. Когда ему рассказали об обиде доктора, Хайдар был поражён и смущён. Он попросил у Чалдаева прощения.

– Теперь уже поздно извиняться, что написано пером, не вырубишь топором, – жалобно сказал Чалдаев. – Пожалуйста, больше ни о ком не пишите так высокопарно. Человека скромного это обижает. Тем более – не следовало обо мне. Я не колдун, чудом никого не исцеляю. Просто я знаю: резать направо-налево не дело хирурга. Даже портному советуют семь раз отмерить, один раз отрезать. А хирург должен семьдесят семь раз отмерить!

Впрочем, он оказался незлопамятным. Несколько дней косился на Зиннурова, а потом перестал. Воспользовавшись этим, Хайдар однажды спросил его:

– Почему вас любят больные?

Чалдаев, не задумываясь, ответил:

– У великого Ньютона тоже спросили: как он сумел открыть законы движения небесных тел? Он ответил: «Очень просто, я всё время думал об этом». Удовлетворяет вас такой ответ? – прищуренные глаза Чалдаева смеялись.

– Вполне, – широко улыбнулся и Зиннуров.

– Однако это не для прессы, – погрозил пальцем Чалдаев. – Иначе нашей дружбе конец. Но прошу запомнить: я отнюдь не равняю себя с великим Ньютоном. Но уверен, что дело своё люблю не меньше, чем он любил своё. Только и всего.

14

Хайдара Зиннурова теперь часто видели и в терапевтическом отделении. Некоторые больные принимали его даже за работника больницы. Этот скромный человек, казавшийся временами даже простоватым, не любил выставлять себя напоказ; застенчивый от природы и малоразговорчивый, он, однако, любил и умел слушать других и так потихоньку делал своё дело.

Сегодня Зиннуров пришёл в больницу с утра. До обеденной поры беседовал то с сёстрами, то с санитарками, то с больными, то с врачами, потом, усевшись в углу коридора, вдали от людских глаз, положив на колени блокнот – фронтовая привычка, – торопливо записывал увиденное и услышанное, а также собственные мысли, возникшие в ходе того или иного разговора. Перед концом рабочего дня он зашёл в кабинет Гульшагиды, которая обещала повести его после работы с собой на завод.

– Подождите чуточку, сейчас я освобожусь, – попросила она, делая записи в чьей-то истории болезни.

Зиннуров присел к другому столу в том же кабинете. Солнце уже ушло с той стороны, в которую были обращены окна комнаты. Но в одном углу противоположной стены, под самым потолком, осталось светлое пятнышко не больше ладони, словно солнечный зайчик. Отблеск зеркала, врезанного в дверцу шкафа, не мог упасть на это место. Зиннуров оглядел кабинет: на шкафу стоял какой-то блестящий никелированный сосуд. Так вот откуда это отражение. Потом он всмотрелся в белый абажур. На его поверхности, как на смутном экране телевизора, быстро возникали какие-то отображения и так же быстро исчезали. Зиннуров понял: в матовом стекле абажура отражается угол двора. Там проходят люди, приезжают и уезжают машины. Если на предметы случайно упадут солнечные лучи, отражения вспыхивают на абажуре, обозначаются ярче.

Эти наблюдения от нечего делать зародили в душе Зиннурова мысль, показавшуюся ему любопытной: мир полон всяких удивительных отражений, но мы видим лишь немногие из них, а на большинство не обращаем внимания. Сколько интересных явлений остается вне наших восприятий! Чем больше видит человек, тем богаче его внутренний мир…

– Извините, я заставляю вас ждать, – послышался голос Гульшагиды. – Сейчас закончу.

– Ничего, не торопитесь.

По непонятной связи с мыслями, только что промелькнувшими, Зиннуров вспомнил нечто давнее. Он быстро набросал в блокноте отрывочные слова: «Лесная речка, поляна, гора… Внизу – белая берёза, подпирающая гору…»

Слово «берёза» он дважды подчеркнул.

Очень обрадовали его эти воспоминания. Летом он всегда жил за городом. Любил, заложив руки за спину, бродить по лесу. Иногда обдумывал что-то, порой ходил бездумно.

Однажды неожиданно вышел к маленькой лесной речушке. Текла эта речка неторопливо. Поверхность гладкая, как зеркало. Можно было подумать, что вода недвижима. Но порой падал сверху жёлтый лист или садилось на зеркальную гладь пушистое семечко. Всё это медленно плыло в одну и ту же сторону. Только благодаря этому можно было заметить, что речушка всё же течёт. Вода в ней такая прозрачная, что отчётливо видны на дне когда-то упавшие и наполовину затянутые илом сучья, небольшие пни. В тени – вода чёрная-пречёрная, а на солнце – светлеет. И осенний, ярко убранный лес словно опрокинулся в ней.

Кто-то перекинул через речку узенький мостик. Облокотившись о перила, Зиннуров часами смотрел на воду, по складам читая книгу речного дна.

Неподалёку от мостика – большая поляна. За поляной – крутая гора. Она поросла сосной и елью. Если долго смотреть на эту гору, то начинает казаться, что густая зелень течёт, как поток, низвергаясь с высоты. И уже кажется, что поляну вскоре затопит. Но у самого подножия горы стоит старая берёза, разветвлённая от одного и того же корня на пять стволов. Вот эта раскидистая берёза словно подпирает гору и преграждает путь сползающему вниз величественному зелёному потоку. Наверное, берёзе очень тяжело выдерживать напор громады. Кора у неё почернела, сморщилась, одно из пяти ответвлений надломилось, у другого нет кроны, словно её начисто срезали, и оно походит на телеграфный столб. Третий ствол в недавнюю бурю тоже надломился, пожелтевшая верхушка беспомощно висит на соседних сучьях. Из пяти братьев-стволов невредимыми остались только два…

Вот к этой берёзе Зиннуров и приходил по утрам, когда солнце только начинало всходить. Первые лучи озаряют прежде всего верхушку берёзы и, разбудив её, словно спрашивают: «Ну, как дела, сестрица?» В эти минуты старая берёза словно молодеет, свежеет. Но таких счастливых минут у неё бывает мало. Чаще ей приходится противостоять злым ветрам, и огромная гора с каждым днём как бы давит всё сильнее, а когда загудит ветер, он словно говорит угрожающе: «Прочь с моего пути!»

Зиннурову не раз доводилось видеть старые могучие дубы, вот так же словно бы подпирающие горы. Дуб – это дуб, его мощь не так удивляет. А вот стойкость белой берёзы кажется поразительной. Вокруг неё водит хоровод молодой подлесок –