Ладога - Ольга Григорьева

Разбудили меня тихие голоса, такие тихие, что сразу ясно стало – не для моих ушей разговор предназначен. Потому я и с места не двинулась, затаила дыхание, вслушиваясь.

– Куда путь держишь, хозяин? – спрашивал мужичонка. Я его за глаза Прыщом окрестила – уж больно схож был. – Может, помощь нужна?

– Да мне без разницы, куда идти… – Ядун постучал по столу пальцами. Казалось, нет на них плоти – таким костяным был звук. – Девка-дура еще не понимает, где очутилась. Будет свой Новоград искать – навидается, намается средь кромешников, сама с кромки запросится. А путь ей один – к Триглаву. Она уже выбор сделала – никто иной ее не возьмет.

Врет Ядун? Зачем теперь-то врать, туман наводить – ведь думает, сплю я… Неужто слугу своего дурачит? Хотя как его одурачишь – он здесь отродясь живет…

– А коли волх, тот, что Магуре тебя убить обещал, явится?

Чужак. О Чужаке речь! Он жрице Магуровой что-то обещал… Та еще его поторапливала…

– Не явится. Связанный он, из мира не вырвется, а развязать его лишь ньяр может. Волх и ньяр! Ха-ха-ха! – Он сухо рассмеялся. – Эти двое, едва увидят друг друга, за мечи хватятся.

– А если? – настаивал Прыщ.

– А если и явится он, то умереть не хуже тебя сможет, а я – бессмертен.

Воцарилось долгое молчание. Я уж все передумать успела да задремывать начала, как Прыщ вновь забормотал:

– А верно ли, хозяин, что ты Морену обидел? Ядун молчал, только пальцы звонко отстукивали:

– Да, да, да…

– Худо это, хозяин, – несмело произнес мужичок.

– Сам знаю! – отрезал Ядун. – Но сделанного не воротишь. Не достать ей меня!

– И то верно, хозяин, и то верно… – подобострастно зашептал Прыщ.

Вот слизняк! Небось, захоти Ядун его жизни лишить, – с колен не поднялся бы, так и помер, как скотина под ножом, да еще и горло бы сам подставил! Куда ж это попала я, где все Ядуна знают, и то ему в ноги кланяются, то в лицо плюют безбоязненно? Не встречала я пока еще таких людей, чтоб, как эти, – открыто и о любви, и о ненависти своей говорили. Люди горькие слова обычно внутри держат, а сладкую лесть наружу выносят… Ведогоны? Может, так племя какое неведомое зовется? Только где живет это племя, как далече от моего Новограда? Как отсюда дорогу до родимой землицы сыскать? Может, бабу спросить, коя на полатях раскинулась и сопит на всю избу? Так не скажет ведь…

Ядун с мужиком смолкли, дверь скрипнула, выпустила кого-то на двор.

Я осторожно высунула голову из-под теплых шкур, открыла один глаз.

Ядуна за столом не было, лишь услужливый хозяин тихо сопел, положив голову на дубовую крышку стола. Заснул? Вот удача!

Я тихонько поднялась, прокралась к храпящей толстухе, ткнула ее кулаком в бок.

– А?! Что?! – всполошилась она. Глаза вылупила, словно плошки, исподница на одно плечо съехала, волосы повисли по щекам неубранными клочьями… Я быстро положила на слюнявые пухлые губы ладонь, с отвращением почуяла горячее влажное дыхание. Преодолевая неприязнь и силясь не чуять приторный запах давно не мытого тела, склонилась, к ее уху, зашептала:

– Рот закрой да не ори, коли жить хочешь!

Тетка оказалась умненькой, замолкла. Я, по-прежнему зажимая ей рот и на мужика за столом поглядывая – а вдруг проснется от возни нашей мышиной, – продолжила:

– Сейчас скажешь мне тихо и без утайки, где я и как отсель да Нового Города дойти.

Баба согласно закивала нечесаной головой. Испугалась…

Ну, была не была! Я отпустила ладонь. Дикий визг сотряс стены. Мужик из-за стола вылетел, словно каленая стрела из лука, упал мне на спину. Я шатнулась, ослабила хватку. Толстуха вывернулась из моих рук, навалилась сверху, вмяла меня в полати. Смрадный запах проник в ноздри, толстые пальцы сомкнулись на горле.

– Удушить хотела, тварь! – брызжа слюной вопила баба. – Сама сдохнешь!

Пальцы сдавили мое горло. Боль разрывала его на части, воздуха не хватало… Заплясали перед глазами солнечные блики… Надо же, я еще не видела здесь солнца… Перед смертью погляжу… Эрик!!!

В радужном круговороте заметила, как силится мужичок оторвать от меня пухлые бабьи руки, как она, небрежно поводя плечами, стряхивает его. Даже смешно стало, а затем забилось все тело в судорогах, задергалось в отчаянном желании выжить… Я поджала ноги, двинула ими в жирный, придавивший, ломающий кости живот. Баба даже не охнула. Нависала по-прежнему надо мной озверелым лицом, сжимала шею руками…

– Пошла прочь! – громыхнул в ушах знакомый голос. Ядун… Спасет…

Бессмертный легко подхватил толстуху за бока, сдернул с меня. Она уперлась, не расцепила руки, потянула меня за собой. Боль уже не рвала – жгла огнем… Ядун размахнулся, наотмашь стукнул толстуху по лицу. Щеки бабы дрогнули, пальцы ослабили хватку… «У простого человека такой силы быть не может», – подумалось вдруг.

– Дрянь! – Ядун съездил бабу еще раз, уже по другой щеке. Голова ее мотнулась, повисла на грудь, руки обмякли, тело безвольно поползло на пол…

Убил? Одним ударом убил?! Я неверяще смотрела на Ядуна.

– Спать! – велел он. – Живо!

Мне расхотелось ему перечить, да и смелости, той, что была раньше, я уже не чуяла. Узрела, на что жрец способен… С одного удара этакую тушу завалить… Коли хочу Эрика дождаться, не стоит терпение Ядуна испытывать.

Я быстро прошлепала босыми ногами в свой угол, юркнула обратно под шкуры.

– А ты на что здесь сидел? – перекинулся Ядун на мужичка. – Иль не знаешь, какова Жмара ночью? А коли покалечила бы она жертву, Триглаву обещанную?

Жмара? Звали так домовых, которые по ночам на человека наваливались и давили его до синяков на теле. Неужто баба эта – Жмара? По хватке похожа…

Я покосилась на недвижное тело на полу. Оно расплылось, обмякло, голова свесилась на грудь, скрыла лицо… Баба как баба. Чушь это все…

– Да я… Да она… – оправдывался мужичок. Ядун махнул рукой:

– Убери здесь и смотри, гостью пальцем не тронь. В моей она власти, я ее и наказывать буду.

Наказывать? Как меня еще наказать можно и за что? За то, что домой хочу? За то, что горько и одиноко мне в неведомой земле, где люди – не люди, а за спиной взамен дружеских рук костлявые длани Ядуна? Где Эрик мой? Где Олег? Беляна? Неужто не увидеть мне вас более, слова доброго не сказать? Ой горе, горюшко…

Я сдавилась в комочек, зарылась с головой в темноту – тут наконец и пожалела себя – разлилась слезами. Хоть они-то были настоящими, сбегали по щекам теми же горячими каплями, что всегда облегчали заплутавшую, одинокую душу.

СЛАВЕН

Все здесь казалось необычным. Высились истуканами те же ели с когтистыми, до земли, лапами и поросшими седым мхом стволами, те же лесные шумы раздавались в густом воздухе, запахи звериные были те же, а все-таки отчего-то не по себе было. Казалось, притаился рядом кто-то невидимый и вглядывается в утомленных дорогой пришельцев.