Ладога - Ольга Григорьева

– Да ты не горюй. – Он поправил лук за спиной, блеснул белозубой дружелюбной улыбкой. – Ступай в городище, у Княгини спроси. Она из Волхов, ей все ведомо!

Какая Княгиня? Какие волхи? Одного лишь я волха знала – Чужака, а про других говорили, будто давно уж их на земле не видели, только родичи их дальние, волхвы, остались… Нет, не по нраву был мне этот парень! Странный городище, и люди в нем странные. В такой идти, что на заклание, – безумцам в руки себя отдавать…

Темный силуэт охотника растворился вдали, стерся за белой дымкой. Ядун посмотрел на меня:

– Все не веришь? Что вы за люди?! В миру во все верите, хоть и видеть не доводится, а едва ступите на кромку – веры словно и не бывало! Говорю тебе – Шамахан это, и княжит в нем волханка.

– Скажи еще, что с нами Леший разговаривал! – огрызнулась я. Не со зла огрызнулась, больше со страху, что поверю Ядуну, подамся на хитрый обман, который понять не в силах…

– Не Леший. – Ядун устало поморщился. – Ведогон. Только чей – не разобрал. Верно, старый знакомец – шибко вольно болтает…

А если это правда? Если городище зовется Шамаханом, а человек, что нас встретил, – ведогоном, духом людским? Нет, невозможно это! Просто пока я под шкурами в волокуше лежала, верно, не полдня прошло, а поболее, и утянули меня Темные невесть куда… В глушь… Может, колдовской силой утянули. Чужак же болотников на Змее через воду перенес…

Выходит, далече Новый Город, и любый мой далече… А коли так – войду в этот Шамахан, переночую – люди везде люди, голодного и замерзшего не погонят, а завтра поутру вновь в путь соберусь. Мне сдаваться нельзя – ищут меня, ждут…

Я Ядуна звать не стала – сама пошла к стенам городища, по колено утопая в снегу и проклиная свою несчастную долю.

– Погоди! – Жрец догнал меня. – В Шамахане свои порядки – сделаешь что не так, набросятся ведогоны – в клочья разорвут.

– А тебе-то что за печаль?

Гудение в голове не проходило, наоборот, от сумятицы и неразберихи громче стало. Хотелось остаться одной, поразмыслить над всем как следует. Мешал Ядун, путался под ногами.

– Мне велено тебя целой-невредимой к Триглаву отвесть. – Он вскинул голову, уткнулся в меня жгучими глазами. – Я своему богу мертвечину и падаль не поставляю! Сберегаю тебя, дуру!

– Вот и сберегай, а не болтай попусту!

Ядун выкатил глаза – чуть не сжег ими, а все-таки сдержался, спрятал злой взгляд, двинулся вперед меня.

Пусть считает, будто уберечь меня должен. Он из тех безумцев, что, умирая, долг свой исполнят, а мне в незнакомом месте защита ох как нужна! Да и шагать сквозь сугробы за ним легче – прокладывает путь, приминает рыхлый глубокий снег.

Я его болтовне о кромке и духах не верила, а все-таки в Шамахан вошла с опаской – кто знает, что за чудеса нам судьба уготовила? Ладно, коли те чудеса добром обернутся, а ежели нет?

Только страшилась я зря. Стояли в городище избы – точь-в-точь Новоградские, и люди по своим делам точно так же спешили, и даже одеждой на словен походили. Показалось все дурным сном. Вот остановится сейчас предо мной какой-нибудь знакомец, спросит:

– Где пропадала, красавица? Муж твой уж все ноги сбил, тебя разыскивая. – И спадет пелена с глаз, очнусь от наваждения…

Мимо, покачивая на плечах тяжелое коромысло, прошла молодуха, смерила Ядуна недобрым взглядом:

– Чего припожаловал, Бессмертный? Кого на сей раз привел? Коровью Смерть или другую какую болезнь неведомую?

Меня передернуло. Хуже нет, когда посчитают, будто ты Коровью Смерть несешь. У нас с такими бабами просто поступали – вязали да забивали насмерть, а то и сжечь живьем могли, чтоб уж наверняка истребить порчу. Хоть и жестоко это, а иначе никак с дурной болезнью не совладаешь. Земляной люд понять можно – они скотину поперед себя почитают, сами голодать будут, а Буренушку свою напоят-накормят. Она им – спасение и от холода, и от смерти голодной. Потому и бьют Коровью Смерть люто – без жалости.

– Негоже этак гостей привечать, – отозвалась я в спину неприветливой бабе.

– Мне гости не надобны, – не осталась в долгу она. – Особливо те, что с Ядуном ходят.

И пошла дальше, покачивая полными бедрами. Даже через зипун было видать – добрая баба, мягкая, не мне, костлявой, чета. Не мудрено, что такая меня за мор посчитала, – я с ней рядом, что кость обглоданная возле окорока…

Пока я на нее заглядывалась, Ядун уже ухватил за локоток спешащего куда-то веснушчатого парнишку:

– Как звать-то тебя, богатырь?

Тот расцвел – лестно внимание незнакомца, выкатил вперед худосочную грудь:

– Лагода.

– Скажи, Лагода, Князь-то не в отлучке?

Парнишка понял – не для того остановили, чтоб его стать похвалить, а для того, чтобы о Князе вызнать, заспешил, выдергивая рукав громадной, видать, отцовской шубы:

– Князя у нас отродясь не было, а Княгиня у себя… Ядун выпустил мальчишку, потер руки, оборачиваясь ко мне:

– Князь ихний, когда понял, что меняется, ушел в леса, где и место волху, а Княгиню власть и богатство пленили, лебединые крылья подрезали. Может, и хотела бы она теперь взлететь, из золоченой клети вырваться, да не в силах… Поздно уж…

Мерзок он был, так мерзок, что я не удержалась:

– Без тебя, небось, не обошлось?

Он захихикал, показывая острые, точно у зверя, зубы. Мне его смех не понравился, оборвала:

– Так ты потому о Князе выспрашивал, что старика-волха боишься? Боишься – вернется и за жену отомстит?

Его улыбка пропала, глаза превратились в острые ножи:

– Никого я не боюсь! Я – Бессмертный.

Я по виду поняла – начну спорить, забудет о Триглаве и глаза выцарапает. Ну и ляд с ним. Пусть хоть кем себя числит, только мне посреди дороги стоять и путь прохожим загораживать надоело. Завтра снова идти, а покуда за золотые кольца, что у меня в ушах висят, хорошо бы одежду выменять с лыжами… Далеко на своих ногах в драном зипунке не уйдешь, а идти долго придется, коли здесь никто о Новом Городе и слыхом не слыхивал.

– Экий цвет на морозе чахнет! – Вывернулся откуда-то из-под руки маленький узколицый мужичонка в добротном зипуне. – Издалека ли? Коли издалека – сделайте милость, отдохните в моей избе…

Вовремя он вылез… У меня уж от холода кожа в щетинистую звериную шкуру оборачиваться начала…

– Не признал тебя, хозяин. – Мужичок заглянул в лицо Ядуну, склонился. – Будь ласков, загляни ко мне, еды-питья отведай.

Хозяин? Слуга Ядуна? Не похож он на Темного…

– Ведогон он! – Ядун чуть не зарычал на меня. И как догадался, о чем думаю? – Ведогон!

Ладно, коли хозяин меня беречь взялся, так у слуги в избе мне ничто не грозит.

Мужичонка меня, словно боярыню, обхаживал – накинул на плечи свой зипун взамен моего, рваного, через сугробы чуть не на руках нес, но чем больше он выслуживался, тем отвратней казался. Уговаривала себя, мол, от доброты душевной мужичок старается, но нехорошее чувство не проходило – грызло душу… Даже сытная еда и появление доброй на вид бабы – то ли жены, то ли сестры мужичка – меня не успокоили. Так и заснула со злобой в сердце…