Ладога - Ольга Григорьева

Снег начал таять, потек мне за шиворот.

Ох, Чужак, Чужак… Не тронуло тебя время. Как был упрям, так и остался упрямцем. Какой же из меня ведогон – дух бесплотный? Человек я, а коли мерещится тебе, будто нет во мне ничего человеческого, то проверить легко – пустишь кровь да увидишь, какая она теплая… Валландский снег от нее таял, дымился…

Волх засмеялся, будто мысли прочел:

– Ладно, ведогон ты слитый иль нет, а коли хочешь человеком жить – живи. Я до сей поры тоже не там сидел, где должен был…

– До сей поры? – расстроился Бегун. – Неужели в дорогу собираешься? А мы-то к тебе с просьбой…

Чужак скосился на него, мельком скользнул взглядом по Эрику и отвернулся, будто не видел. Умен был волх, знал – гостя обижать никому не дозволено, проще не заметить его…

– Ладно, не на дворе же о том беседовать. – Он повернулся, зашагал к ограде. – Пошли…

– Куда? – наивно спросил Бегун.

– В мою избу.

– А как же…

Не мог Бегун понять, с чего Чужак в Княжьих палатах не живет, да спросить о том не смел – мялся, а мне и спрашивать не надо было, нутром чуял – рознятся сын с отцом, так рознятся, что вместе не уживаются…

Ведун недалече увел, приостановился у ворот невысокой избы:

– Не по мне Княжьи хоромы, не по отцу сын, но коли вам теснота не в обиду – милости прошу.

Я отодвинул рукой сунувшегося было в избу Лиса, вошел первым. Волх – не простой человек, что у него на уме – никому не ведомо. Дурного он, может, и не замышляет, а поберечься нигде не зазорно… Чужак поводил меня взглядом, усмехнулся, словно вновь мысли учуял. Да и я, казалось, заранее знал, что увижу в его горнице. Чисто и пусто… Даже лавка всего одна – едва разместились.

Ведун встал поближе к каменке, скинул полушубок, тряхнул длинными волосами:

– Сказывайте – зачем пожаловали?

Быть того не может, чтоб не знал он! Не глазами – душой я его видел! Ведает Чужак про Вассу!

Я глянул на Эрика. Большой мукой дался ньяру путь до Ладоги. Сломал гордыню, смирил боевой норов… Для него это похлеще, чем семерых врагов разом завалить. Не дело его пред ведуном на колени ставить.

– Сам знаешь, – грубо ответил я волху, – к чему спрашиваешь?

Не боялся я его. Знал – убить может, в создание богомерзкое обратить, огнем сжечь – а страха не было. Остался страх в синем море и на валландском снегу…

– Верно. – Волх сжал руки. Высунулись из рукавов золотые змеи-браслетки, сверкнули недобро. – Знаю и не стану ньяру помогать.

Эрик вскинулся, вспыхнул сухой хворостиной:

– Старые обиды поминаешь?!

– Обиды? – Чужак крутнулся к печи, согнулся, словно ударили его, зашипел по-змеиному: – Думаешь, из-за пустой обиды прокляли твой род волхи? Что знаешь ты, глупый слепой щенок, о моем племени? Ничего! Разве помнишь ты, как ньяры прогнали нас на кромку, к нежити и ведогонам? Разве твои пращуры проходили сквозь холод и мрак, оставляя бессмертную душу на руках Морены? Разве ты плакал кровью над покинутой родиной, ты мучился, видя, как слепнут без нас люди, как смыкается меж ними и их духами кромка? Нет! Твое сердце не болит за тех, кто едва видит сквозь пелену загадочные очертания, слышит неясные голоса…

– Я не понимаю, волх, – перебив Чужака, честно признался Эрик.

– Конечно, – зло хмыкнул тот. – Ты слеп. И люди слепнут. Еще немногие способны различать кромку и говорить со своими ведогонами, но время завершит то, что не успели твои предки. Оно закроет людям глаза, сделает их похожими на новорожденных котят. Они будут проходить мимо своей судьбы, не замечая знаков Домового, они перестанут различать в шуме леса голос Лешего и примутся убивать леса, они начнут терять своих детей, не углядев в спелой ржи золотую шкуру Росомахи… Даже грибы и травы обретут над ними власть, смертельными ядами приближая их к кромке. Вот в чем повинны твои пращуры, ньяр! Вот что зовешь ты пустой обидой, слепец!

О чем он говорит? В чем винит Эрика? Какая кромка? Какая слепота? Немыслимо, невозможно…

– Чужак, – робко вставил Бегун, – не мое, конечно, дело, но все же – о чем ты?

Волх поник, огорченно вздохнул:

– Неважно…

– А он о том, – Лис притянул к себе Бегуна, нарочито громко зашептал ему на ухо, – что коли твой дед на вилы сел, то у тебя зад заболит. А еще, коли ты ослепнешь да оступишься, Чужак тебе на то попеняет, а руки не подаст!

Меня передернуло – не ко времени этак с ведуном шутить! Чужак вздрогнул, выпрямился, одним движением очутился перед Лисом:

– Повтори.

Нет, он драться по-глупому не станет. Голос ровный, без злости – значит, размажет по стене одним взмахом руки, и дело с концом! – Пожалуй… – Лис пожал плечами, открыл рот.

– Молчи! – рявкнул я, встал перед Чужаком. – Он сказал, ты коришь человека за чужую ошибку, к тому ж по неосторожности совершенную…

Что я несу?! Сущий вздор, а все помягче, чем у Лиса, вышло… Ведун задумался…

Что-то громко звякнуло. Кто с мое повоевал, тот звон оружия ни с чем не спутает.

– Я мало что понял, волх. – Эрик подтолкнул ногой сброшенный меч. – Знаю лишь, что обидели мои пращуры твоих и давно за это расплачиваются, но сейчас не о том речь. Пропала моя жена – помоги разыскать ее. Коли ради этого убить меня надо, так убей, только ее найди и сбереги, а если не в силах ее сыскать, все равно убей, потому что не мила мне жизнь…

Чужак склонил голову, замер, глядя на брошенный к его ногам меч, а потом ловко подхватил его, приставил к груди Эрика. Я ярла в шутейных поединках не раз видел, знал его верткость и воинскую сноровку, но на сей раз он даже уклониться не попытался. Просто стоял и ждал смерти… Молодец! Поставил волха перед выбором – иль помогать, иль убийцей стать. Не склонился, не покаялся, а своего добился… Прежний Эрик! Умный, спокойный, бесстрашный…

Я вмешиваться не стал – сами разберутся-рассудятся, а Лис не выдержал, рванулся на выручку ньяру, но волх уже легко перебросил меч Эрику:

– Помогу.

Давно бы так. Медведь довольно заворчал, приобнял ярла за плечи:

– Вот отыщем твою красавицу и будем миром жить-поживать… Мы теперь почти что родичи…

– Нет, Медведь. – Чужак согнул ноги, опустился прямо на пол. Золотые браслеты на запястьях заиграли бликами, зазвенели тонкими голосами. – Не тебе Вассу искать. Ее на этой земле уже нет.

– Нет!!! – Эрик рванулся из могучих Медвежьих рук. Тот сцепил их покрепче, удержал ярла.

– Погоди! – рыкнул на ньяра Чужак. – Я найду ее, только обратно вернуться с ней не смогу. Мое место на кромке.

– Я не понимаю! – Эрик чуть не стонал от бессилия.

Не один он волха постичь не мог. Пялились все на ведуна, точно бараны на новые ворота… Мудрено уразуметь, когда он все о какой-то кромке твердит…