Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

здесь работали. Везде он видел Шарифат. Вот на том камне целый день лежал ее платок. Вот цемент, нанесенный на стену ее рукой. Он прикоснулся к гладкой стене.

«Поднимусь на гору», — решил Хаджимурад.

С горы увидел Горчок, и сердце его заколотилось. Невидимая цепь тянула его туда! Молодость не знает ни расстояний, ни преград! Хаджимурад спустился с горы и, подойдя к аулу, укрылся под деревом на берегу реки, боясь, что его кто-нибудь заметит.

Наступили сумерки. Стада возвращались домой. Коровы рогами открывали ворота, мычанием звали хозяев. Умолкло блеяние ягнят — вернулись овцы. Разговоры, смех, крик, топот ног не утихали долго.

Черная бурка темноты спустилась над аулом, край она накинула и на веранду Алиасхаба. Хаджимураду хотелось думать: Шарифат, прижавшись спиной к подпорке веранды, печально глядит на гору, вспоминает о нем. Хаджимурада потянуло к дому Алиасхаба. Вдруг на веранде вспыхнул свет. Хаджимурад осторожно вскарабкался на яблоню у дома. В углу веранды у станка сидела Шарифат. Хаджимурад всмотрелся — девушка работала над новым ковром. Как и в горах, весна наступала снизу.

«Еще на головах гор ледяная шапка,

Цветочное платье надели долины», —

вспомнил Хаджимурад слова поэта. Ковер был хорошо освещен, и Хаджимурад без труда рассмотрел рисунок. На станке цвел апрель. По краю сияла зелень, а в середине были разбросаны цветы, будто их принесли сейчас из долины. Маленькие проворные руки мастерицы, казалось, рассаживали цветы и листья по снегу. Пестрые мотки нитей лежали на ее плечах и были подобны радуге, осенившей небо. А куры́, отполированная многими поколениями, ручкой отражала свет, напоминала звездочку. Снега — белые нити, таяли, всходили травы и распускались цветы. «Если так пойдет дальше, очень скоро весна завоюет вершину горы. В руках блеснут ножницы, как последняя сосулька льда, — и ковер готов».

И опять — зима на станке,

А весна висит на стене,

И стена уже не стена,

Так я светится волшебством…

Дар ковровщиц в доме твоем, —

хотелось во весь голос запеть Хаджимураду. Но он ни на минуту не забывал, что скрывается от посторонних глаз в чужом ауле на дереве.

Платок упал с головы Шарифат и лежал на плечах. Коса доставала до пола. Лицо Шарифат выражало удовольствие, губы тронула улыбка. На коленях покорно, как ручные птицы, лежали пестрые клубки.

«Если бы хоть один упал с колен, выкатился во двор. Я бы, вытерев с него пыль, отдал бы ей», — мечтал Хаджимурад.

Но клубки лежали спокойно, доверяя судьбу терпеливым рукам. Вдруг лицо девушки омрачилось, она рывком распустила цветные нитки, которые только что переплетала с белыми. Наклонив голову, о чем-то размышляя, Шарифат бросила куры и вскочила со скамьи.

— Что с тобой? — спросила появившаяся в дверях Супайнат.

— Ничего не получается! — Шарифат вдруг заплакала.

Следом за женой с газетой в руках вышел на веранду Алиасхаб. Сдвинув очки на лоб, он обнял дочку за плечи.

— Сколько раз я говорил тебе: самый удалой конь сразу не берет барьера, его тренируют годами. Ты же хочешь поглядеть на ковер и увидеть узоры. Без труда ничего не дается. Мастерство достигается не слезами, а терпением и спокойствием. «Десять раз отмерь, один раз отрежь», — не дураки так говорили, умные люди.

Шарифат заплакала еще пуще.

— Я ни к чему не способна! Не выйдет из меня мастерица.

Алиасхаб пожал плечами.

— Сегодня не получается, попробуй завтра, послезавтра обязательно выйдет! Для мастера нет предела: твоя бабушка столько лет учит других, и сама до сих пор учится. Даже морю нужен дождь, а если к нему не будут нести воду реки, оно высохнет.

Хаджимурад, ставший невольным свидетелем этой сцены, боялся пошевелиться. «Как Шарифат требовательна к себе! А я всегда в восторге от своей работы».

— Не плачь, Шарифат, завтра при свете солнца все будет выглядеть иначе, — Супайнат вздохнула.

Алиасхаб выключил свет. Все — и отец, и мать, и дочь — ушли в комнаты. И Хаджимураду почудилось, что умерла весна, которая только что играла живыми красками.

«Пойду и я», — решил он, но в тот же момент дерево вздрогнуло — кто-то подошел и оперся спиной о ствол. Хаджимурад узнал Ибрагима. «Тоже явился на нее посмотреть, каждый вечер, наверное, ходит сюда», — со злостью подумал Хаджимурад. Ибрагим отошел от ствола и начал прохаживаться под деревом.

Послышалось тарахтение мотоцикла. Ближе… Ближе.

— Что, Ибрагим, опять птичку ловишь? — услышал Хаджимурад насмешливый вопрос Багжат.

— Ну тебя! — махнул Ибрагим рукой и зашагал вдоль улицы.

— Что ты все молчишь, следишь издали? Надо решительно наступать, — прокричала Багжат в след уходящему Ибрагиму и стала заводить мотоцикл.

— Вуй, опять ни с места! Ибрагим! Куда ты? Не поможешь ли мне?

Ибрагим вернулся. — Ты меня учишь! А сама каждый вечер ездишь посмотреть на его аул. И так поздно возвращаешься домой.

— Что ты, Ибрагим! Я любуюсь нашим мостом!

— Нужен тебе этот мост, как мне молитва! Обе вы сохните по этому каменщику!

— Ну, Ибрагим, ты нас на свой аршин не мерь! Никто мне не нужен! — вздохнула Багжат.

— Ничего ты, Багжат, скрывать не умеешь. Все у тебя на лице написано.

— Ну что ж, Ибрагим, и сохну! Кто мне может запретить любить?!

— И мне тоже никто, Багжат!

Хаджимурад сидел, затаив дыхание. Сердце его колотилось. Он невольно радовался подслушанному разговору, хотя ему было стыдно. «Багжат ездит взглянуть на мой аул!» Ему показалось на мгновенье, что не ради Шарифат, а ради Багжат пришел он сюда сегодня. Испугавшись этих мыслей, он посмотрел на веранду Шарифат. «Обе вы сохнете по этому каменщику», — снова услышал он слова Ибрагима. Значит, и Шарифат…

— Ну, ладно, Ибрагим, займись мотоциклом! — Багжат прервала размышления Хаджимурада.

— Если ты так отчаянно будешь каждый день искать орла, то мотоцикл выйдет из строя, — в голосе Ибрагима слышалась насмешка.

— Ничего, Ибрагим, на днях уеду в город. Тогда все кончится.

— Может быть, только там и начнется. Если я не ошибаюсь, этот петух тоже едет поступать в строительный институт.

— Он совсем не петух, Ибрагим…

— Я завидую ему! У него такая защита. Ты готова выцарапать мне глаза!

— Лучше будем говорить о мотоцикле.

— Я его исправил…

— Спасибо!

До Хаджимурада донесся удаляющийся треск мотоцикла.

Ибрагим бросил последний взгляд на веранду и исчез в темноте.

Хаджимурад спрыгнул с дерева, дважды обошел дом Шарифат. Поднялся к кладбищу. При ярком свете луны рассматривал памятники. Дольше всего он постоял у камня, где над умирающим лебедем склонили голову орлы.

Ему было жаль Багжат. Она