Судьба открытия - Николай Лукин

Их разговор сейчас, начавшийся так именно, как начинают разговаривать давнишние друзья, вскоре приобрел несколько иной характер.

Танцюра иронически взглянул на Шаповалова:

— Всюду «летуны». Заразное поветрие, и тебя подмяло. Недаром ты в комиссии по борьбе с текучестью…

Шаповалов твердо сказал:

— Здесь случай совершенно особый.

— Особый, думаешь? У каждого особый!.. А как нам быть с закреплением кадров на рудниках? До конца пятилетки закрепиться — не ты ли сам голосовал «за»?

— Послушай, Вася, — уже сердясь, поднял голос Шаповалов, — я тебе без шуток говорю.

— Ну, посмотри, если без шуток!

Глаза их встретились. У Танцюры — зеленоватые, под белесыми бровями — они теперь светились осуждением и состраданием. В то же время ему было словно неловко за своего приятеля.

Сев рядом и вздохнув, он посоветовал: пусть Шаповалов пристально оглянет собственную жизнь. Уж слишком мечется. Последовательности нет. Был шахтером, собрался в пилоты — передумал, кинулся в матросы, стал на химика учиться, сюда пришел служить, снова хочет сорваться куда-то…

— Да не сорваться! — возмутился Шаповалов. — Нельзя подходить так ограниченно… Пойми: речь идет об исключительно важной научной работе!

— Все понимаю. Ты поделился с профессором идеей, профессору понравилось — он тебя и взялся переманивать. Неохота самому засучить рукава. Бывают такие любители… Научная работа, говоришь? Однако разве и у нас тебе не поручили вести научную работу? Довел ты ее до конца, нет? Или тебе не создали условий в твоей лаборатории? Чего молчишь? Стыдно?

— Вася! — бросил Шаповалов с укоризной.

Он снова принялся объяснять и убеждать. Горячился, сыпал аргумент за аргументом. А Танцюра ни на шаг не сдал позиций.

Долго еще продолжался спор.

Взяв руки Шаповалова в свои, Танцюра просил истолковать все сказанное не во вред их дружбе, а с более высокой точки зрения. Уголь — это сейчас один из главных фронтов строительства социализма. Партия нацеливает коммунистов драться за стабильность кадров в Донбассе. Каждый большевик должен быть примером стойкости для окружающих. И тем более благодаря тому, что они с детства друзья, он не считает себя вправе сделать Шаповалову никакой уступки.

Григорий Иванович не забыл о дне рождения Зои. Когда она утром проснулась — а была зима, декабрь, двадцатое число, — она увидела букет живых цветов. Тут же лежали билеты на оперу «Борис Годунов». Сегодня эта опера впервые ставится их областным театром.

В театр Зберовские ходят два-три раза в год. Каждый такой случай — для них событие всегда очень праздничное.

Из университета Григорий Иванович вернулся часов в шесть вечера. Поужинав, они решили с Зоей пройти до театра пешком. Мороз крепчал, под ногами сочно похрустывал снег, и на небе места не было, не усыпанного звездами.

Они уже вошли в зрительный зал и разыскали свои кресла в партере, а щеки у обоих еще горели от мороза.

Почти тотчас началась увертюра.

Зоя Степановна слушала, чувствуя себя как бы подхваченной потоком звуков, несущейся куда-то в ритме арий, хоров и речитативов.

Опера шла, акт за актом.

Григорию Ивановичу оперное пение не доставляло особенного удовольствия. Если говорить о пении, он предпочел бы что-нибудь не столь замысловатое — он любил простую, за душу берущую русскую песню. Однако перед ним теперь в игре актеров и мастерских сценических эффектах оживали, становились зримыми памятные с детства пушкинские образы. Летописец Пимен пишет в келье, у лампады. Честолюбивая красавица Марина. «Тень Грозного меня усыновила, Димитрием из гроба нарекла…» Все, как у Пушкина в трагедии: самозванец движется с полками на Москву, юродивый просит денежку, и под мрачными сводами царских палат умирает Борис Годунов.

Упал занавес. Грянули аплодисменты.

Молча, еще под впечатлением спектакля, Зберовские дождались очереди к гардеробу. Григорий Иванович помог Зое одеться и уже застегивал свое пальто.

Вдруг, невольно обернувшись, он увидел: сбоку, в полушаге от него, лицом к лицу стоит Крестовников. Смотрит сквозь очки, точно сверлит, пронзительным, тяжелым взглядом.

Зберовский побледнел. Глаза его округлились, сразу стали колючими. Губы начали кривиться.

— Сволочь! — еле слышно прошипел ему Крестовников.

Зоя Степановна, схватив Григория Ивановича за рукав, с силой потянула сквозь толпу к двери. Григорий Иванович рванулся назад. Протиснувшись к Крестовникову, кинул шепотом, в ярости:

— Осадчий тоже был бы удивлен, глядя на твои успехи!

Крестовников не дрогнул. Лишь высокомерно покосился. Сохраняя полную невозмутимость, отвернулся и сказал очутившейся теперь с ним рядом пышно разодетой женщине:

— Есть в нашем городе пока остатки хулиганства. Как по-твоему, а?

Много дней после этого Григорий Иванович не мог освободиться от ощущения, будто притронулся к чему-то нечистому. Однако он заставлял себя не думать о Крестовникове и, погружаясь в свои повседневные заботы, постепенно начал забывать о нем.

А зима выдалась не из легких.

Здоровье у Зберовского в нынешнем году стало хуже, чем всегда. Временами слабость, неприятно давит в груди. Впрочем, он не допускает и мысли, что следует пойти к врачу. Вздор, само пройдет! Никому, даже Зое не говоря о том, как себя чувствует, он продолжает работать попрежнему с утра до вечера.

До сих пор тянется переписка, которую он от имени университета ведет с Наркоматом тяжелой промышленности. Зберовский требует, чтобы в распоряжение его кафедры из Донбасса перевели химика Шаповалова. Ему не отказывают, но дело движется с медлительностью совершенно потрясающей.

В январе по всем университетским лабораториям ходили какие-то ревизоры. Дошли они и до лаборатории Зберовского. Их было шесть-семь человек. Они заявили: общественность города интересуется ходом научных работ; для этой цели и создана их бригада. Они хотят подробно ознакомиться с лабораторией. Ревизия имеет не государственный — общественный характер, однако тем не менее производится с письменного разрешения Комиссии советского контроля. И пришедшие подали Григорию Ивановичу документ с подписями, штампом и печатью, где сказано: допустить бригаду общественных ревизоров, оказать ей содействие.

— Ну что ж, ознакомляйтесь! — вздохнул Григорий Иванович.

Из-за этих ревизоров два с лишним дня никто в лаборатории не занимался своим делом. Они разошлись между рабочими столами, засыпали каждого научного сотрудника сотнями вопросов — впопад и невпопад, — и все услышанное тотчас же записывали.