В пламени холодной войны. Судьба агента - Коллективные сборники

Паниковать не следовало. Такое случалось и прежде. Не желая делать вынужденную посадку, Веннерстрем повел машину к своему аэродрому на самых низких оборотах, чтобы дать мотору остыть до нормы. На миг ему даже показалось, что ничего страшного не происходит, что все образуется. Однако судьба уготовила молодому командиру эскадрильи испытание, оставшееся и в памяти, и в сердце навсегда.

Если бы я мог предугадать исход! Случилось худшее, что можно было предположить: топливо оказалось загрязнено металлическими опилками (это выяснилось позже при расследовании аварии). Мотор не справлялся, температура неуклонно росла, а я упорно тянул к дому.

Мы уже были недалеко и на небольшой высоте… И вдруг, сверкнув на солнце лопастями, пропеллер рухнул куда-то вперед и вниз. Ось двигателя отвалилась, самолет жутко затрясло, штурвал вырвало с такой силой, что где уж там удержать – словом, катастрофа!

– Будем прыгать? – крикнул радист по внутреннему телефону.

– Да…

Как следует поступать в подобных ситуациях, в авиации отрепетировано: тянешь на себя рычаг, потом нажимаешь руками на стеклянную крышку кабины, именуемую попросту «фонарем», и если все идет нормально – крышка уходит, давая возможность выбраться. Именно это мы с радистом и проделали. Для него все прошло гладко: я видел, как мелькнула тень. Но мой «фонарь» заклинило, потому что корпус самолета перекосило от вибрации. Я оказался запертым.

Оставалось одно: люк слева, используемый для посадки и высадки. Его удалось открыть. Я высунулся было до пояса, но испугался, что уже слишком поздно… верхушки деревьев стремительно приближались. Сильным рывком все же выбрался на крыло и сразу дернул кольцо парашюта. Вообще-то прежде нужно было сосчитать до трех, но если бы я потратил драгоценное время на это, то уже считал бы кочки в лесу.

Оказавшись на крыле, не успел даже прыгнуть – меня просто сдуло.

Из-за скорости самолета я падал не отвесно, а летел по дуге вперед и вниз, прямо на верхушки деревьев, с одной-единственной мыслью: «Когда же меня дернет?»

Вот он – рывок! Парашют раскрылся, и скорость резко снизилась. При нормальном прыжке после этого можно было бы раскачиваться на стропах, плавно спускаясь на землю. Но тут меня сразу ударило спиной о пушисто-белую вершину ели, и в облаке снега я обрушился вниз. Еще рывок – и, наконец, полет закончен. Но как! Я застрял ногой в ветках и оказался подвешенным вниз головой всего в нескольких сантиметрах от земли. К счастью, совершенно невредимый.

Правда, очень скоро мысль о счастье покинула меня. Было невозможно освободиться. Слишком неповоротливый в меховой зимней одежде, я кое-как избавился от строп, но нога прочно застряла. Отчаянно пытаясь схватиться за ветку или как-то подтянуть себя вверх, я в конце концов обессилел и так и остался висеть. Надолго, очень надолго… С самого начала я сознавал, что будет страшно и больно, но что голову начнет буквально распирать – этого предположить не мог.

Не помню, сколько провисел, однако могу представить, как выглядел в тот момент, когда меня обнаружили: весьма трагикомично. Помню, перед глазами вдруг возникла опрокинутая фигура старушки. Как позже выяснилось, эта добрая женщина жила недалеко от места катастрофы и все видела.

– Ой-ой-ой! Мертвый летчик! – единственное, что она выкрикнула, прежде чем исчезнуть из неясного поля моего зрения. Может, старушка была глухой, может, голос мой оказался слишком слабым, но она меня не услышала, оставив наедине с усилившимся отчаянием. Вскоре, однако, прибежал радист и, как ангел-спаситель, принялся за дело. Наконец я оказался на ногах. Вроде бы все было нормально. Но моя бедная голова… распухла и стала вдвое больше обычного!

Невдалеке мы нашли остов разбитого самолета. Летать на нем нам выпало долго, и теперь казалось, что мы потеряли хорошего друга. Подошли ближе, рассмотрели все в подробностях: странно, но не было никаких признаков пожара.

И по сей день не могу забыть, какое непередаваемое чувство пережил тогда у кабины пилота: будто бы смотрел на себя самого, на свое мертвое тело… Да, не надо было висеть вниз головой, ох, не надо! Лишь убедившись, что кабина пуста, я постепенно пришел в себя. Чувство это на протяжении жизни возвращалось ко мне еще несколько раз. Не так, может быть, ярко, но возвращалось! Особенно в напряженных ситуациях. Описать его трудно: все равно что жить отдельно от тела и рассматривать себя как постороннего человека.

Вскоре прибыла спасательная команда, и мы вернулись в Еливаре. Помню, как ликовали с радистом, что оба остались живы и целы. Но тогда я не знал, как сложится мое будущее. И если бы в ту пору оно вдруг открылось мне во всей ясности – кто знает, может, я и счел бы за лучшее вместе с самолетом врезаться в землю.

Глава 7

Военное счастье переменчиво.

С баз, расположенных в Англии, Германию вовсю бомбила американская авиация. Но немецкая воздушная оборона была крепка, и обоюдные потери оказались значительными. Поврежденные американские самолеты падали или вынужденно садились в нейтральной Швеции, получая убежище и избегая опасности попасть в руки немецких граждан, горевших жаждой мести.

Аэродром Бултофт в Мальме официально объявили предназначенным для вынужденных посадок. Здесь шведские власти создали особую организацию, которая занималась интернированием экипажей и самолетов. Все самолеты, которые можно было привести в летное состояние (подавляющее большинство), переправляли потом на базу под наблюдением шведских офицеров. Это была родная база Веннерстрема, авиационная флотилия у Сотенеса. И сам он вскоре попал в число офицеров сопровождения. Служебные обязанности – и в воздухе, и на земле – оказались интересными. Включая и то, что вся деятельность шведских пилотов находилась под тщательным наблюдением военных летчиков из американского посольства в Стокгольме. Поочередно Стиг перезнакомился почти со всеми американцами. Часто они вместе оказывались в полетах и различных воздушных перипетиях, что, пожалуй, лучше всего сближает летчиков.

Следует отметить, что это был первый контакт с американцами, имевший для Веннерстрема особое значение. Благодаря «летной дружбе» двери американского посольства, по возвращении в столицу, распахнулись перед ним, что называется, настежь.

Произошло это осенью 1945 года, после окончания войны. Теперь комэск носил уже майорские знаки отличия и не считался молодым. О возвращении в Москву речь больше не заходила. Вместо этого ему поручили аналитические исследования организации вооруженных сил после войны, что было в то время важнее всего.

Веннерстрем преуспел в этом деле, впрочем, как и в любом другом из тех, что ему поручали, и уже стал подполковником, когда снова возник вопрос о Москве. Правда, при обстоятельствах, совсем не лестных для его самолюбия.