В пламени холодной войны. Судьба агента - Коллективные сборники

Вначале мы поговорили о проблеме получения визы и моего размещения в Москве. Иван обещал содействие. Затем повисла пауза… Он зажег одну из своих вечных папирос и смотрел прямо перед собой. Я видел его суровый профиль:

– Насчет взлетно-посадочной полосы… Мне нужно что-то для доклада домой!

Я не мог не рассмеяться.

– Ах, да! Услуга за услугу. Привычная песня, – съязвил я. Он перебросил папиросу в другой угол рта. И озабоченно посмотрел теперь уже в совершенно ином направлении.

– Логично поставить вопрос по-другому, – отрубил он. – Сколько может стоить для тебя эта проклятая ВПП? Две тысячи?

Я не был особенно удивлен, зная, что другим тоже делались подобные предложения. Следовало бы отнестись к этому спокойно и не отвечать вообще. Но моя авиационная карьера полетела к черту, и я был в депрессии, поэтому плохое настроение подхлестнуло мою реакцию. Я разозлился, что он выбрал жертвой подкупа именно меня. И, черт подери, выпалил не думая:

– Да-а-а? А почему бы, например, не пять?

Он по-прежнему смотрел в сторону, не видя выражения моего лица. Ответ последовал немедленно:

– Я должен запросить Центр.

– Незачем! Это было лишь… Именно здесь нас прервали.

Только на следующий день я припомнил, что сказал Рубаченков. Центр! Какое-то служебное обозначение. Но прошло значительное время, прежде чем мне стало ясно, что это такое.

Неожиданно быстро вопрос о моем отъезде в Москву разрешился. Произошло ли это благодаря вмешательству Рубаченкова? Не знаю. Нашему разговору на званом вечере я не придал значения. Он был вскоре забыт, так как подготовка к новой службе отнимала почти все мое время.

Теперь я держался подальше от дипломатических знакомств, но однажды все же вновь попал на званый вечер. Рубаченков был там. Мы столкнулись с ним в гардеробе, когда он уже собирался уходить.

– Все о'кей! – бросил Иван (явный результат работы с английским языком).

Я кивнул, полагая, что речь идет о моем размещении в Москве.

Но он-то имел в виду совсем иное…

Никак, ни в каком виде я не мог и не хотел признать неизбежность своего пагубного шага. Я пытался оправдать происшедшее, может, больше для того, чтобы умиротворить свою совесть. Искал логическую связь между этим «инцидентом» и тем, что случилось значительно позднее, когда моя позиция по отношению к великим державам и «холодной войне» радикально изменилась. Только теперь, имея возможность из объективного далека оценить свое прошлое, я вижу и признаю эту суровую правду. Нет никакой связи. Нет никаких смягчающих обстоятельств.

…Прошло некоторое время, и я встретил Рубаченкова снова. На этот раз он был столь любезен, что предложил подвезти домой. Я еще не знал, насколько расчетливой была его любезность. Мы беседовали о Москве, ведь оставались считанные дни до моего отъезда.

– Кое-кто в Москве хотел бы встретиться с вами, – сообщил он. – Вы знаете этого человека с давних пор.

– Ах, так! Кто же он?

– Ну, он не хотел бы открывать имя. Вам известно, что обстановка в Москве несколько иная, чем здесь.

Это мне было хорошо известно.

– Предлагает встретиться в воскресенье, у памятника Пушкину, рядом со зданием редакции «Известий». Позже он уточнит дату.

Мы подъехали к моему дому на Лидинген. Я вышел и поблагодарил за поездку.

– А тут вот небольшой привет от этого московского знакомого!

Он сунул мне в руки компактный «привет», упакованный в оберточную бумагу, и исчез. Стартовал если не рывком, то близко к этому.

Я вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Депрессия, теперь уже черной волной, снова нахлынула в сердце, и в тот момент все, что могло произойти, сделалось мне безразличным. Я сунул пакет в карман и, забыв обо всем, словно провалился в небытие. Дома, наткнувшись, бессознательно швырнул его на письменный стол и погрузился в мрачное раздумье.

Очнувшись через некоторое время, я взял пакет и равнодушно взвесил его в руках. Чувствовалось что-то мягкое. И вдруг, словно молнией, меня поразило «о'кей» Рубаченкова на том званом вечере. Разорвав бумагу, я долго смотрел на… пачку стокроновых купюр. Сверху лежала пометка: «5000».

Нежданный удар судьбы оглушил меня…

Ради бога, что же теперь делать? Возвратить их здесь? Или взять с собой в Москву, чтобы вернуть через «знакомого»? За что же мне такое мучение? Я думал и думал… Мне хотелось избежать конфликта. К чему скандалить? Никто не поблагодарит меня за это. Нет никаких доказательств, что я взял деньги. Никакой квитанции. Никакого свидетеля. Если суть выплывет – будут только слова Рубаченкова против моих…

И я позволил пакету исчезнуть в ящике письменного стола: что ни говори, а приятно получить незапланированное финансовое подспорье, пусть даже и не очень существенное.

Глава 8

В первые же годы после окончания второй мировой войны наметилось противостояние между заокеанской империей и страной, почти в одиночку победившей фашизм не только на своей территории, но и на всем европейском континенте. Было бы ошибочным обвинять во враждебности Советский Союз – полстраны лежало в руинах, военные и национальные ресурсы были истощены, армия и народ жаждали не просто передышки, а настоящего, прочного мира.

Совсем другие настроения царили за океаном. Процветающее, не затронутое войной тело Америки продолжало щедро плодоносить, а его хозяева по-прежнему алкали острых ощущений, лишь отчасти вкушенных в чужой войне через хмелящую удаль союзничества.

Не навоевавшимся и не усладившимся единоличной имперской победой лидерам заатлантической республики по-прежнему требовался враг. И после свержения рейха и укрощения строптивой Японии на горизонте отчетливо обозначился самый ненавистный – измотанный, но грозный и опасный «победитель в лаптях». Да-да! Именно так они нас тогда и описывали в своих газетах и парламентских отчетах: «монголоидные солдаты ростом в 140–150 сантиметров в лаптях…» А генерал Д. Паттон, прославленный в США герой-вояка, и вовсе не поскупился на комплименты союзникам в своих отчетах и мемуарах: «Вырождающаяся раса монгольских дикарей, сукины сыны, варвары и запойные пьяницы…»

Независимо от тонов и раскрасок официальной риторики демократических и республиканских ораторов, господствующей американской политической тенденцией была и поныне остается одна – нетерпимость. Видный историк, профессор Н. Н. Яковлев в книге «ЦРУ против СССР» так описывает это национальное «достоинство»:

«Американская нетерпимость восходит к тем временам, когда отцы-пилигримы, не ужившиеся в Старом Свете, уплыли за океан строить государство в соответствии со своими взглядами. Уже тогда сформировалось узколобое мировоззрение – либо „мы“, либо „они“. Вдумчивый наблюдатель в наши дни без труда определит: выступая на словах за политический плюрализм, государственные деятели США не терпят его на практике, почитая единственно возможной и превосходной во всех отношениях только форму правления, существующую в Соединенных Штатах. Отсюда, по причинам, коренящимся в этой наиглавнейшей американской политической традиции, неизбежен перманентный конфликт Соединенных Штатов со всем миром. А функциональная роль ЦРУ – сделать все, чтобы разрешить любой эпизод этого конфликта в пользу США».