Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

Как удивительно, что главными уничтожителями стали именно южные европейцы, латиняне – признанные любители всего прекрасного и уж точно самая религиозная часть человечества! Те, кто, обращаясь к небесам, кланяются символическим образам птиц / Те, для кого птицы являются чуть ли не единственным образом небесных существ, которым они поклоняются. Те, чьи полотна, иллюминированные рукописи и храмы как внутри, так и снаружи, полны изображений человекоподобных ибисов, журавлей, голубей и чаек, олицетворяющих святых, ангелов и третью ипостась Троицы. Все они – от пап с кардиналами и принцев с дворянами до последнего убогого крестьянина – почему-то жаждут убить и слопать всякое пернатое создание, не пощадив благородства журавля или дрофы, не побрезговав ни ласточкой, строящей себе жилище в доме Божьем, ни крохотным крапивником, ни похожим на фею корольком – прототипами тех сакральных символов, пред которыми они с таким благоговением бухаются на колени!

Было бы ошибкой думать, что чудовищным делом истребления птиц заняты одни лишь латиняне; наши братья по расе – благородной, как мы полагаем, расе – в Англии, в Северной Америке, в Африке, в Австралазии занимаются этим с не меньшим рвением. Не будем забывать, что до того как в 1868 году у нас был принят первый Закон об охране птиц, главные места размножения морских пернатых подвергались ежелетнему отпускному нашествию приезжих с ружьями, набивавшихся в корабли и поезда, чьей целью было устроить массовое птичье побоище на скалах и на море. Приезжими из Лондона, Манчестера, Бирмингема и прочих больших городов… ах, если бы только городов: прелесть забавы объединяла людей из самых разных групп, включая тех, кто круглый год охотился на птиц по вересковым пустошам и перелескам (иногда собственным). А так как в июне и в июле тетерева, куропатки и фазаны для убийства еще недостаточно хороши, почему бы между делом не провести пару дней в обществе олуш, крачек, моевок, кайр и всяких прочих гагарок. Подумаешь, что у птиц сезон размножения. Подумаешь, что в результате массового убийства опустеют прибрежные скалы, служившие приютом неисчислимым птичьим стаям еще до всякого человека, когда птицы были единственными Божьими созданиями.

Слава богу, у нескольких наших соотечественников нашлось мужество выступить против этого чудовищного беспредела и провести закон, его пресекший. Так наши морские птицы оказались спасенными и здравствуют поныне, а мы получили заряд мужества, чтобы не останавливаться и попытаться сохранить уже птиц, населяющих сушу.

И продолжаем делать всё возможное, чтобы сохранить птичий мир нашей страны. Удивительно: какая долгая и напряженная борьба, и как мал ее объект! Но последние годы всё отчетливее говорят о неизбежности победного исхода. Теперь на нашей стороне общественное мнение: мы больше не нация брутов, готовых предать разрушению всё прекрасное, если таким образом, разрушая и убивая, мы получим удовольствие или выгоду. Напротив, мы можем подтвердить, что большинство жителей этой страны горит желанием защитить прекрасный дикий мир пернатых. Те же, кто по другую сторону баррикад, могут быть отнесены к трем типам: во-первых, это служащие мамоне варвары, которые проводят время в охоте и только поприветствуют исчезновение большинства видов наших птиц от дрозда и крупнее во имя охраняемых парков с полуручными фазанами; во-вторых, частные коллекционеры – этот подлинный «бич сельской Англии»; в-третьих, батальоны ужасных женщин, настойчиво украшающих головы плюмажами и тушками убиенных птиц. И всё же за сорок с небольшим лет, прошедших с момента первой попытки защитить птиц, в Англии изменилось многое; да и не только в Англии: те земли и континенты, где властвуют представители британской расы, в своем большинстве последовали нашим путем. И не будь американцы столь медлительными, возьмись они за охрану птиц на тридцать лет ранее, можно было бы избежать многих невосполнимых потерь и слез. Что говорить о чайе и тьме других видов благородных пернатых, в мгновение ока исчезнувших в стране, наводненной итальянцами, если в Соединенных Штатах безо всякой попытки реанимации у нас на глазах исчез странствующий голубь – самая многочисленная из птиц обеих Америк. Теперь, под опустевшим небом, свидетельства Одюбона[9] и Фенимора Купера о перелетных стаях, столь масштабных, что в полдень они затмевали солнце, читаются как самые настоящие сказки – небылицы столь же дикие, как скопища чаий в моей Ла-Платской истории или огромные косяки рыб в Тихом океане, описанные Германом Мелвиллом.

Я возвращаюсь к предмету, занимавшему меня в наибольшей степени, когда я садился за эту главу-отступление. К тому особенному восторгу, который мы испытываем, созерцая и слушая птиц, особенно больших, особенно когда их много и они в стаях. Птица уже сама по себе – произведение искусства, в этом отношении превосходящая все прочие формы жизни и потому, как мы уже увидели, возведенная искусством в символы всего наивысшего в духовном мире. И если таков наш восторг от созерцания птицы в единственном числе – каковым он должен быть от созерцания целого птичьего сообщества! Возьмем упомянутого выше дикого серого гуся – крупную элегантную птицу, – когда он, к радости наблюдателя, летит или монументально стоит с поднятой головой посреди широкой плоской равнины или марша. Радость бесконечно возрастает, когда я вижу стаю гусей в одну, две или даже три тысячи птиц, как здесь, на восточном побережье, где я пишу эти строки. Вот гуси возникают вдалеке и летят в мою сторону: поначалу просто черная линия – колеблющаяся, распадающаяся и строящаяся заново; затем облако, набухающее и меняющее форму по мере приближения и вдруг расщепляющееся на сонм больших ширококрылых птиц, то черных на фоне бледного бескрайнего неба, то на солнце сверкающих белым. Но еще до того как их увидеть – я их слышу: сперва далекий слабый гул, нарастающий и меняющийся с каждым взмахом крыльев, – и вот уже великолепный шум из множества пронзительных и глубоких звуков, будто в облаках, создавая оркестровый эффект, играет целый ансамбль струнных и духовых инструментов.

Как объяснить восторг, охватывающий меня при виде этого зрелища, своей силой затмевающий все иные восторги и дарящий мне заряд радости на много дней вперед? Очевидно, что не просто усиленным, удвоенным или во сто крат умноженным удовольствием от созерцания одной птицы. То не просто знакомое старое чувство, возведенное в степень, здесь появляется что-то, выводящее чувство на новый уровень. Представьте милый вашему глазу пейзаж, но вот вы поднялись на гору и осматриваете те же виды с более высокой точки, и вас охватывает совершенно новое чувство – разбежавшийся горизонт высвобождает бескрайность, величие, не ведомое настроенному на земные