Ночные сигналы - Гейнц Мюллер

обычно, Вернер настроился на радиоволну пеленгатора и получил посадочный номер пятнадцать. Радиста немного удивил такой малый номер, потому что, по его подсчетам, уже намного больше машин должно было вернуться раньше них. Ему и в голову не приходило, что ранее уже шесть машин были перенаправлены на другой аэродром. Удивляло и то, что с пеленгатора морзянкой передали приказ снизиться до трехсот метров и сразу дали разрешение на посадку. Обычно так не делалось, когда аэродром был в тумане. Значит, перед ними не было ни одной машины.

Чтобы Клаус мог непосредственно слышать указания с аэродрома, Вернер привычно подключил на волну пеленгатора СПУ, иначе ему пришлось бы все передавать самому, а это делалось лишь в тех случаях, когда сам пилот не мог свободно и достаточно быстро расшифровывать знаки Морзе, поступавшие с пеленгатора.

Необходимые коррективы передавал знакомый обер-фельдфебель, сидевший на аэродроме, который в результате вывел «Берту-Марию» на луч прожектора, направленный на посадочную полосу. Теперь им оставалось только держать курс и постепенно снижать высоту. Перед самой землей радист-пеленгаторщик взял управление на себя, потому что сквозь плотный туман видел машину лучше, чем экипаж землю.

Выпустив шасси, самолет пошел на посадку. Далее успешное приземление зависело только от умения пилота быстро и точно реагировать на каждый сигнал, поэтому существовал неписаный закон: во время посадки никто не имел права мешать пилоту или даже говорить с ним.

И все же Вернер не удержался от восклицания, когда увидел, что над летным полем кружили на разных высотах еще три машины. Значит, «Берту-Марию» принимали вне очереди. При нормальных условиях такие льготы предоставлялись либо командирскому, либо поврежденному самолетам — они имели право приземляться раньше других, и только машина, подававшая сигнал «ЅОЅ» принималась еще быстрее, потому что сигнал «ЅОЅ» означал, что жизнь одного или всех членов экипажа находилась в опасности.

Это случалось тогда, когда, например, один из летчиков был ранен, истекал кровью, или машина по каким-то причинам загоралась либо имела повреждения, не позволяющие пилоту свободно управлять ею. В таких случаях на аэродроме объявлялась тревога, по которой все самолеты, автомобили и другой транспорт должны были покинуть не только аэродром, но и его окрестности, пожарная команда готовиться тушить огонь, а санитарные машины заводить моторы и ожидать в полной готовности выезда для оказания медицинской помощи членам экипажа. По тем же причинам другим самолетам и радиостанциям, работавшим на волне потерпевшей машины, незамедлительно запрещалось вести переговоры по радио.

Вернер помнил не один такой случай. Несколько раз он был на командном пункте и всегда восхищался тем, как Карл спокойно, быстро и расчетливо давал указания. Когда же все, что в человеческих силах, было сделано, он обычно отставлял ключ аппарата Морзе и в ответ на «SOS» с самолета пальцами выстукивал по столу «SYS». Однажды Крумбайн объяснил ему, что он хотел этим сказать: сигнал «SOS» означает «save our souls» — «спасите наши души» и в мореходстве имеет огромное значение, так как, услышав его, все суда незамедлительно должны спешить на помощь терпящему бедствие кораблю. Но что это дает самолету? Не пошлешь же к нему вспомогательный крейсер. Можно создать экипажу благоприятные условия для посадки, сделать еще что-то, но помочь себе в сложившейся ситуации они должны будут сами, или, как говорят англичане «save your souls» — «спасайте свои души».

Так объяснил Карл свое выстукивание, которым обычно отвечал на сигнал «SOS», но делал он это исключительно как доброе пожелание по столу или по стеклу, не решившись ни разу послать его в эфир.

Как ни странно, почему-то именно сейчас это пришло Вернеру в голову. Может, причиной была тревога, охватившая его, когда он заметил, что их без всякой видимой причины принимают вне очереди? И как бы он обрадовался, если бы сегодня смог услышать в эфире знакомый "почерк" Карла!

Тем временем Карл разговорился с эсэсовцем, пытаясь втереться к нему в доверие. И все, казалось, шло хорошо. Вскоре эсэсовец немного смягчился, и через некоторое время они уже увлеченно рассказывали друг другу интересные случаи из своей практики. Оказалось, радист-эсэсовец был мастером своего дела, потому что мог расшифровать текст на максимальной скорости, какую только Карл был в силах выстучать по столу. Крумбайн не скупился на похвалу и лесть. Когда же «Берту-Марию» перед посадкой передали пеленгаторщику, и надзиратель на миг отвернулся, Карл снова попросился в уборную. К счастью, эсэсовец имел задание присматривать не только за ним, но и за радиорубкой, поэтому не мог покинуть помещение.

Как можно скорее Крумбайн помчался к самолету, надвинул на голову наушники и стал ждать той секунды, когда можно будет подключиться к разговору. Сердце у него замирало от волнения. Когда «Берта-Мария» пошла на посадку он начал передавать свои сигналы и в тот же миг услышал, как у машины караульный окликнул кого-то. Вслед за тем послышался голос эсэсовца: «Заткни рот», резко раскрылся клапан донного люка и в кабину ввалилась красная рожа в черном мундире.

— Прекратить передачу! — зарычал эсэсовец. — Руки вверх!

На Карла смотрело черное дуло пистолета. «Конец, — подумал он. — Значит, не удалось обмануть своего надзирателя».

За какую-то долю секунды в памяти промелькнула вся его жизнь. Юность, мать, девушки, в которых он влюблялся, курсы радистов, дружба с Вернером. И тут он услышал, как над аэродромом с новой силой взревели моторы. Клаус все-таки правильно понял его, однако был еще не достаточно предупрежден. Надо было передать еще какой-нибудь недвусмысленный сигнал. Но какой? Времени осталось немного — дуло пистолета по-прежнему угрожало ему. И вдруг его осенило, пальцы запрыгали на ключе, но... грянул выстрел. Как несправедливо наказанный ребенок, Карл удивленно раскрыл рот, широко распахнул глаза и медленно осел, придавив своим телом руку на ключе. Со лба его потекла тоненькая струйка крови…

А морзянка с пеленгатора продолжала бесстрастно звучать в эфире: «Вы на правильном курсе! Снижайтесь до двадцати метров! Держите скорость!»

В этот момент пеленгаторщик, взяв в руки ключ передатчика, вышел из помещения, где сидел, и, сбросив с головы наушники, начал передавать указания, руководствуясь лишь тем, что видел. Своих сигналов он уже слышать не мог.

Именно в это время машина вынырнула из тумана, и если до сих пор в кабине стояли сумерки, то теперь в ней стало совсем темно. Через несколько секунд колеса шасси должны были коснуться земли. Но что это? В шлемофоне Клауса громко и четко прозвучало до боли знакомое каждому пилоту: «Газ! Газ!» —