Пес Зимы - Константин Александрович Хайт

– Круто, – подтвердил он, и посмотрел на девушку через шарик.

В шаре она выглядела, как маленькая розовая обезьянка с ногами, изогнутыми вовнутрь. Он поневоле вздрогнул и инстинктивно подался в сторону, убеждаясь, что это всего лишь обман зрения. Ноги были в порядке. Она вообще была стройная, с тонкой талией, с изящной округлой шеей, и парень в который раз подумал, как удачно сложилось зацепить такой незаурядный экземпляр.

– Пойдем? – спросила она.

Ей нужно было спешить. Вечером в магазинах полно народу, лучше все купить в середине дня, пока не набежала толпа, и не начались пробки. Ему хотелось жрать, но теперь он не сомневался, что после этого зуб непременно разболится так, что придется идти к стоматологу. Это было неприятно и дорого, а колесо, тем временем, требовало ремонта.

Они сели в машину.

– Ты доволен? – спросила она.

Он кивнул и придавил газ.

В опустевшем зале продолжал скалиться со стены апостол Павел; Петр безучастно перебирал скрученные и искривленные ключи от рая. Такими ключами он не открыл бы ни одну дверь, однако не чувствовал по этому поводу ни малейшего беспокойства. Он вообще ничего не чувствовал за своим гладко отшлифованным стеклом.

Романтик ночи

Он любил ночь. Ночью свежее воздух, не снуют по улицам толпы ненужных, незнакомых людей, ночью тихо и загадочно, и самая пустяковая мелочь отливает чем-то таинственным и романтичным. Он бродил по улицам, впитывая ноздрями ночную сырость, словно олень в лесу, замирая от далекого шелеста шин, вздрагивая от оглушающего треска мотоциклетных моторов.

Ночной город – не то, что город днем. При солнечном свете, набитый трамваями и троллейбусами, полный стрекота и звона, город выглядит, словно гигантский нелепый механизм, запущенный кем-то безо всякого смысла, да так и крутящий бесконечную цепь своих шестерен. Иное дело – город ночной. Погруженный во мрак, лишенный жизни и движения, он превращается в своего рода рукотворные джунгли, где между зарослями домов и эвкалиптами фабричных труб можно разглядеть всяческую живность, в иное время потаенную и незаметную. Шлюхи, наркоманы, пьяные заводские рабочие, помоечные бомжи, озверелая от скуки молодежь – все они выползают безлюдной ночью на опустевшие просторы тротуаров и мостовых.

Эти превращения манили его: эта таинственность, эти странные личности, приглушенные звуки, вскрики, копошения. Они пахли опасностью, риском, приключениями – всем тем, чего так не хватало в обыденном кругу рутинной офисной жизни. И он, не бомж и не алкоголик, раз за разом впитывал эту сладкую атмосферу невидимой борьбы, другой, дикой жизни, раз и навсегда изжитой на светлой стороне нашего обихоженного, обустроенного мира.

Опасности ночной жизни не пугали его. Нож, кастет могли принести боль и смерть, но он не боялся ни боли, ни смерти. Ночь веяла одиночеством – но он и так был одинок, и то был тот сорт одиночества, который не могут развеять ни друзья, ни родственники, ни сослуживцы. Ночь придавала ему сил, он купался в ней, будто в ароматной ванне, возвращаясь по утрам к своей унылой казенной службе без сожаления, но и без радости.

* * *

Переулок был узкий. Слишком узкий, чтобы перейти на другую сторону. Обычно он поступал именно так: завидев подозрительную компанию переходил на другую сторону и, насвистывая, продолжал путь. С ним не связывались. Подозрительные компании не любят широкоплечих мужчин, весенней городской ночью им хватает дичи попроще. Другое дело, если незнакомец сам лезет на рожон: тут появляется повод пофорсить, проявить себя – тайная мечта любого обитателя многоквартирных джунглей. Никто, однако ж, не любит получать по морде, и никакой форс не в силах преодолеть эту, слишком естественную, нелюбовь.

В этот раз в компании была девушка. Ночью всякая девушка кажется симпатичной, впрочем, этой он не пренебрег бы и днем. Она была слегка под шафе, что, редкий случай для дам, нисколько ее не портило, скорее даже наоборот. Он поглядел на девушку мельком, намереваясь пройти мимо, но она улыбнулась, и он поневоле улыбнулся в ответ.

– Чего лыбишься?– спросил тот из парней, что был покрупнее.

Он промолчал. В такую минуту любой ответ не на пользу.

– Язык отсох?

Они уже почти поравнялись. Еще пара шагов… В спину каждая собака лает, но ударить сзади – для этого надо иметь веский повод. Во время своих прогулок он встречал многих, но не встречал таких, что бьют сзади. Достаточно просто молча пройти мимо.

– Тебя сколько раз спрашивать? – угрюмо осведомился другой, казавшийся пожиже. Он выглядел потрезвее и говорил без развязности, обыкновенно скрывающей банальный трусливый выпендреж.

– Не будем ссориться без причины.

Всякий, кто не хочет зря получать по морде должен в совершенстве владеть своей интонацией, особенно тем двусмысленным тоном, в котором искусно сочетаются миролюбие и угроза, и который лучше всяких слов намекает на неприятности, одновременно указывая путь их избежания.

Обитатели ночных улиц – те же звери. Их инстинкты обострены, они остро чувствуют чужую силу и слабость, их самый легкий отблеск и оттенок. Но парень покрупнее был слишком пьян, слишком молод, игра гормонов в его крови заглушала и разум, и инстинкты. В миролюбии случайного прохожего он почувствовал неуверенность жертвы.

– Оставьте его, – сказала девушка, – не стоит связываться с пидорами. Еще заразитесь.

Она вовсе не собиралась провоцировать драку, ей просто нравилось выглядеть немного вульгарной. К тому же она была навеселе, незнакомец казался ей симпатичным, ей хотелось эмоций и острых ощущений.

Он не стал ждать. Собственно говоря, все уже было ясно, любая задержка грозила выбитыми зубами, сломанным носом, а если появится нож или кастет, то и чем-нибудь похуже.

Он не занимался боксом или борьбой, не учился приемам рукопашного боя, но он был трезв, тяжел, а фонтан адреналина удваивал реакцию и укреплял мускулы. Прямой в лицо, затем еще пара коротких, без замаха, апперкотов и напоследок пинок ногой в поникший, потерявший форму безвольный мешок.

– Ну, еще любители есть?

Они могли накинуться на него стаей, и это была бы крышка. Никто не шелохнулся: когда человек бьет собаку, прочие псы предпочитают повизгивать в стороне. Он постоял еще немного, потом повернулся и зашагал по переулку. Сегодня он был абсолютно счастлив: герой, победитель, великий укротитель ночи.

На мостовой осталось лежать тело. Громоздкое, нелепое, благоухающее несмытым потом и невыветрившимся пивным перегаром. Над ним безудержно рыдала девушка. В ней не было уже ни самомнения, ни вульгарности, ни понта. Никто бы сейчас не назвал ее симпатичной, обычная зареванная малолетка, пустая и бестолковая. За свой недолгий век она видала