Пес Зимы - Константин Александрович Хайт

Что ж ты делаешь, сука, что ж ты делаешь? Вытянул ногу и прет на мяч, как на Берлин, шипами вперед. Ясное дело карточка. Хорошо хоть пендаль не поставили. Ну, это судья испугался, он же, скотина, тоже табло видит. Если он, урод несчастный, еще и пендаль поставит, Лев его после матча живьем сожрет.

Колян – красавчик, хорош. Чистенько подкатился, как по учебнику. Умеет ведь. Я вот так не умею. Подкат, зараза, такая штука – сколько его не тренируй, он либо есть, либо нет.

Зарплату мне, конечно, не подымут. А что мне ее подымать, если я последний раз на поле выходил в мае. Или в апреле? Забыл уже, когда выходил. Можно, конечно, встать в позу. Только на моем месте в позу вставать неудобно: поставят раком и выгонят в задницу. Им-то что?

Можно, позвонить Толику. Толик меня еще в прошлом году к себе звал, у него фирма. Но не мое это – долги выбивать, не люблю я это. И на зону не хочу, мало мне своего геморроя? Хотя, конечно, заманчиво: напряга немного, а платят сладенько. Да по-любому не по-пацански выйдет, я ж уже отказался.

Пойти к катюхиному бате охранником. Он, помнится, намекал. А что, бросить нахрен футбол и с ним ездить: у него крузик новый, кожа, ксенон, все дела. Человек он серьезный, сволочиться не будет, наверняка и подработка найдется. Со временем повысят, как пить дать. Служба безопасности. Скучноватенько, но в целом сносно.

И что, мне после этого ботинки Катюхе облизывать? Это сейчас я ее матом послать могу, а там только пикни. Ходи, как дурак, на короткой сворке, терпи всяких федюниных, и чтоб ни слова поперек. Да что я, лошадь что ли? Тварь бессловесная? Ну его нахрен.

Малик тем временем мячик поймал. И хорошо поймал, скажу я вам. А не поймал бы – был бы пятый. Аргентина-Ямайка, блин. Лев бы его удавил, честное слово. Он и так бесится, только что по шее еще никому не дал. Если словим пятый – пацанам не позавидуешь. А с меня, ха-ха, взятки гладки, я в запасе.

Малик, похоже, сломал руку. Коляна в ворота. Теперь точно пятый словим. Ой, будет всем на орехи. Всем, кроме Коляна – этот-то по любому героем, даже если вообще ничего не поймает. Он же, ять, не вратарь. Везет суке, умеет устроиться, а ведь еще молодой. Далеко пойдет, сволочь.

Малика жалко. Пока руку залечит, аккурат чемпик кончится. А там посадят на лавку – и привет. Воротчику с лавки вылезти – это не из штанов выпрыгнуть, это кишки наизнанку вывернуть надо. Вот Лысый третий год в запасе сидит, на поле выходит разве что на кубок, а в кубке мы больше, чем на один матч не задерживаемся.

Теперь, значит, Лысый будет вместо Малика. Ну, удачи ему, ха-ха. Он, небось, и прыгать-то разучился. Он же еще меня постарше будет, Лысый-то. И прилично так постарше. Ему небось задницу от скамейки оторвать – и то достижение. Просрали мы, братцы, чемпионат, не вылететь бы. Да мне-то, собственно, пофиг.

Малику больно. Жалко. Хороший он мужик, хоть и черный. Умный. В институт поступил, книжки читает. Как такие все успевают – ума не приложу. Мне вот пиво выпить иногда некогда, а он и учится, и тренируется за троих, да еще в свою тьмутаракань к родителям мотается. Девушка у него красивая. Надя. Блондинка. Ну, Катюха, узнаю про Федюнина – задушу!

А Лысый, кстати, подрабатывал у Толика. Он мне сам рассказывал. Его даже в ментовку пару раз заметали. На второй раз мент прямо сказал: не был бы ты футболист, я б тебя прямо сейчас посадил. Застукаю, говорит, еще раз – яйца оторву и прямо без яиц на зону отправлю. Ну, Лысый и бросил. Толик его отпустил, еще и денег слегонца подкинул. Лысый про него, кстати, ни-гу-гу, хотя его в околотке слегка обрабатывали, синяков на полспины было. Интересно, а я бы не раскололся? Не-ет, не пойду к Толику, мутно это.

Колян – молоток. Отстоял насухо. Там, правда, стоять всего-ничего было, но все ж таки. Будет теперь ходить гоголем. Молокосос он еще, жизни не знает. Да и хрен с ним.

Все. Можно идти переодеваться. Порция люлей от Льва – и свободен. Храпануть часок, и чесать в ночное. Если повезет – можно набомбить штуки на три. Невеликие деньги, но все хлеб, на пиво хватит. А, черт. Я ж обещал Катюхе кабак. Мать! И так денег нету, а тут еще с девками по кабакам шарься. И ведь придется каждой из ейных сучек проставляться, а то начнется: мол не мужик, копейку для девушки жалко… И хоть бы раз сама, сука, хоть за что-нибудь заплатила! Эх, послать бы ее! Душевно так послать, с ветерком. Чтобы поняла. Нельзя. Уйдет к Федюнину. Как пить дать уйдет.

А, собственно, мне ли не пофиг?

Эх, Марина-Марина…

Я же, черт побери, запасной!

С меня взятки гладки.

Интеллектуалы

Стеклянный шар чуть заметно раскачивался, вращаясь в воздухе на тоненьких серебристых нитях. Позади него, замысловато преломленные, виднелись фигуры апостолов: Петра и Павла. Шар искажал их лица и силуэты, заставляя то ухмыляться, то склабиться, то выгибаться, принимая причудливые позы, забавные и отталкивающие.

Только ради них и стоило идти на выставку бестолковой амбициозной зауми. Жуки в сметане, бабочки, выкрашенные в пастельный тон, истыканные булавками ватные рукавицы – примитивная бессмыслица, по недостатку творческих идей относимая к искусству. Апостолы в стеклянном шаре – не бог весь какой художественный прием, но все же что-то новое, стильное, с выдумкой. Так, по крайней мере, казалось им, искушенным молодым интеллектуалам.

Они смотрели на шар с разных сторон, девушка в розовом и парень в жилетке.

Девушка улыбалась. Ей в самом деле было весело: стояла весна, набухали почки, в воздухе бродили сладкие запахи, даже бездушный далекий гул, казалось, куда-то манил и что-то обещал. У нее была новая симпатичная стрижка, безукоризненный маникюр и парень, способный отличить ван Гога от Гиппократа. Ей хотелось танцевать, она напевала, беззвучно шевеля перламутровыми губами. Она ждала вечера.

Он ничего не ждал. Он был голоден и старался не раздражаться по этому поводу. У него были неприятности на работе, травило заднее колесо, и начинал болеть зуб, так что приходилось все время ворочать языком, чтобы понять, который именно.

– Круто! – сказала она, и ее голос переливчато