Убийство по графику - Алена Николаевна Егорова

— Да, Сереж, я пришлю тебе на электронку свои и у девчонок попрошу то, что они нащелкали.

— Спасибо. И еще, Нюш, если еще что вспомнишь или мама твоя, позвони мне. Любая мелочь важна, хорошо?

— Обязательно, Сереж. Да, мама мне сказала, что руки у него сильно красные были. Он за перила держался, когда она посветила.

— За свою безопасность не переживай. Мы к тебе ребят прикрепим. Пока последят за тобой. Вдруг вернется снова.

— Умеешь ты успокоить, — хмыкнула Надя и устало, измученно улыбнулась.

— Ну всякое может быть. Может, он доводит все до конца. А может, и потерял к тебе интерес, если умный, конечно. Ребята сейчас обследуют подвал, может, найдут следы.

— Хорошо, если найдут, — встрял Павел, — Палыч ведь сказал, что он в перчатках работал. Красные руки у него были, может, потому, потому что перчатки красные на руках были.

— Бог есть на свете, нам должно повезти. Не вечно же этому уроду по земле ходить, людей убивать, — сказал Сергей.

Надю доставили домой уже глубокой ночью. Мысли о событиях дня не давали ей долго уснуть. Вдруг среди мрачных картин в памяти возникло знакомство с Андреем. Беспокойство постепенно стало отступать от неё. Она думала о будущей встрече с ним. Поймала себя на мысли, что хочет, чтобы он позвонил ей. В мыслях она уже примеряла свой наряд, в котором придет на первую встречу. Мечтала, как они будут гулять по парку, обнявшись. Представила свой первый поцелуй. Наде хотелось узнать о нем больше. В душе почему-то жила уверенность, что у них много общего. «Ну вот, — подумала Надя, — совсем увлеклась. Осталось помечтать еще, как поженились, народили детей. Жили счастливо и умерли в один день. Фантазерка. Ну и глупая я. Он еще не позвонил, а я уже нам все придумала». — и улыбнулась. Надя смотрела куда-то в темноту комнаты, потом закрыла глаза и уснула.

Серега с Пашкой не поехали домой. Не хотелось будить близких. Решили переночевать в отделении. Поделили в рабочем кабинете столы, кто где будет спать. Шумно вздохнув, оба быстро уснули. Даже событиям дня не удалось занять их мозг. Они ничего не обсуждали. И тому и другому хотелось просто лечь и уснуть. Усталость взяла свое.

— Вставайте, горемыки. Так и знал, что здесь ночевать будете. А я домой все-таки поехал. Пожрать взял, — громко, звучно разбудил ребят Арсений.

Сергей и Пашка открыли глаза, но не сразу сообразили, что уже утро и что ночевали они в отделении. Но потом переглянулись, вспомнили, как оказались тут. Глядя на своего могучего сотрудника, ухмыльнулись, оба знали, что их богатырь Арсений без пожрать не мог.

— Давайте вставайте, умывайтесь, а я пока кофейку с бутербродами приготовлю. Сейчас завтракать будем, — заботливо хлопотал он.

И Сергей, и Павел все еще хотели спать, аппетит тоже еще не проснулся.

— Видели бы вы себя. Вы как два пьяных, взъерошенных воробья. Слезайте со стола. Давайте дуйте морды мыть, а то смотреть на вас страшно, — ржал беззлобно над ними Арсений — Вы не одни в отделении ночевали. Эксперты, говорят, тоже тут всю ночь работали. Вроде обнаружили что-то. Наш маньячина или нет, скоро узнаем.

Пока парни умывались, на столе уже дымился кофе, а на широкой тарелке лежала гора бутербродов. Сразу видно, что Арсений жил один. Бутерброды были правильные, мужские. Сослуживцы сели завтракать в полном молчании. Хотелось просто насладиться завтраком и смотреть, как за окном красиво падает мягкий, пушистый снег. О работе не хотелось ни говорить, ни думать. Хотелось чувствовать, как по телу разливается тепло от горячего кофе, выгоняя сонную хандру, как организм постепенно просыпается. Так и завтракали в молчаливой тишине.

Свет фонарика резко остудил пыл. Внутри что-то оборвалось. От досады заскрипели костяшки на руках. Еще через секунду он стоял под лестницей, прячась от обличающего света. И потихоньку опускаясь по лестнице, спрятался за дверью подвала. Внутри все негодовало. Внутренний зверь выл.

— Вся охота насмарку! Дура. Повезло сучке, удачливая, — злобно хмыкнул он. — Ну и черт с ней! — он тихонько повыл, явно не ожидая такого поворота. Но успокоения не было. Внутри адреналин разогнался, а выхода не получил, и тело начало ломать. Ломать так, что голова разболелась, потрескивая в висках. Ярость не отпускала, она ломала тело и требовала выхода. Только боль могла утолить эту жажду. Своя, чужая — не имело значения. И он остервенело принялся бить кулаком о стену и трубы подвала. Боль пронизывала руку, но еще не была достаточной, чтобы заглушить внутреннего зверя.

— Сдохни, сдохни урод! Этого тебе надо было? Этого?

Он бил и бил кулаком, кровь пропитала перчатку. Боль уже не чувствовалась, она постепенно утихала. И в какой-то миг зверь отступил, он почувствовал в себе человека. Он тяжело и болезненно вздохнул. Ноги подкосились, он медленно опустился вдоль стенки. Какая-то космическая усталость упала на его плечи. «Я больной псих», — подумал он. В такие моменты ему казалось, что ужасные вещи делал не он, а другое его «я». Раньше его законопослушная половина не чувствовала за собой вины, а потому было вдвойне обидно принять наказание по вине темной его стороны, которую он тоже осуждал. Его раздваивало, и он не знал, как к себе относиться. Потом просто перестал об этом думать. Просто принял себя таким, какой он есть. И равнодушие поселилось в сердце. Не трогали его ни жалость к жертвам, ни ужас содеянного его руками. Перед глазами поплыл знакомый туман. И в нем он снова увидел призраки убитых им девушек и женщин. Вот они тянут к нему свои синие руки, из пустых глазниц текут слезы. Из вспоротого живота вываливаются внутренности. Бледно-синие, со спекшейся кровью на волосах, они шли к нему.

— Идите вон! Вы же знаете, я не виноват! Это все зверь! Зверь! — кричал он.

— Ты, ты, это ты, — утробно, мертвенно шептали они. — Умри, умри, пожалуйста, умри.

Они всегда просили у него это. Вот вперед вышла та, самая первая. Она шла на него, улыбалась и ласково сказала, протянув ему петлю:

— На, возьми. Не мучайся и других не мучай. Сделай всем хорошо. Так надо, понимаешь? Не бойся, потом не больно. Мы уже знаем.

Он помнил ее, свою первую. Если бы не она, может быть, он жил сейчас по-другому. Её звали Софья. В то время ему было шестнадцать. Сколько ей, не помнил, помнил только, что она была старше. Красивая женщина. Она его манила, будоражила его юное