Воспоминания (1865–1904) - Владимир Джунковский

Вернулись с базара усталые в 8 часов вечера и сели обедать. По городу всюду и везде только и говорили о небывалом успехе базара, я был очень рад этому. Базар этот примирил все слои общества с великим князем, который многим казался сухим и неприветливым, а на базаре он своей любезностью, простотой всех очаровал. Про великую княгиню и говорить нечего, она превзошла себя.

21-го числа я был дежурным, днем ездил с великим князем проводить Мятлевых, которые приезжали из Петербурга специально на базар и помогали великой княгине. Вечером у великого князя был винт, за который и меня засадили, я выиграл 15 рублей, что было очень кстати, т. к. на базаре я совсем разорился. Великая княгиня всем нам, помогавшим ей на базаре, сделала подарки. Я получил дюжину цветных платков и скатерть бордо на стол, очень красивую, полушелковую. У великого князя эти дни после базара гостил Гартонг, мой товарищ по Преображенскому полку, с которым я был очень дружен, и мы по вечерам играли в винт до самого его отъезда. Мне все время везло, и я ни разу не проиграл. 24 марта, в Вербную субботу, я поехал в кадетский корпус, захватил там моих кадет Сашу и Валю Андреевских и повез их на вербы, катал их и гулял с ними, после чего они пили чай у меня, и я их усадил потом в коляску, и кучер отвез их в корпус обратно.

Кажется, им это доставило большое удовольствие, а я был ужасно рад, что мог улучить время, чтобы их немного развлечь. В Москве вербы устраивались на Красной площади, где устанавливались ряды лавок, в коих торговали всем чем угодно, а больше всего детскими игрушками, обязательно продавали чертей в банках, шары, змеи и т. д. Вокруг же шло катание. Вереницей ехали один экипаж за другим в один ряд, одна коляска, одно ландо лучше другого. Вереница экипажей сплошным кольцом занимала пространство от Красной площади до Губернаторского дома, а иногда и до Садовой. Лошади были чудные, упряжь с иголочки, кучера один красивее другого, все Замоскворечье, все богатые купцы, все московское общество, все в этот день выезжали на гулянье. Было очень интересно любоваться этими чудными выездами.

Из Петербурга между тем я все получал письма от моей сестры, которые заставляли меня тревожиться – здоровье моей матушки было не важно, она все прихварывала, и хотя никакой определенной болезни не было, но эти недомогания и постоянные сердечные боли вызывали во мне большие опасения, и я рвался в Петербург, чтобы ее повидать. К тому же и муж моей сестры был уже несколько недель болен чем-то вроде тифа и все не поправлялся.

В Вербное воскресенье я обедал с Радоном у Л. П. Родственной, там обедали еще m-me Евреинова, m-lle Андреева и Стремоухов – из Генерального штаба. Досидели мы до часу ночи и поехали вчетвером – m-me Евреинова, m-lle Андреева, Родственная и я к заутрени в Успенский собор. Но заутрени в этот день не оказалось, тогда мы поехали к Иверской, которую ежедневно поднимали около 3-х часов ночи, т. е. открывали часовню, служили молебен и затем выносили чудотворную икону и устанавливали ее в специальную карету, запряженную шестериком (две лошади на выносе с форейтором). В карету садился иеромонах в облачении, псаломщик, держа зажженный фонарь перед иконой. Таким образом и развозили икону по Москве к больным и на молебствия по известному маршруту, согласно записей. Возвращалась икона к 7-ми часам вечера, а на ее место в течение дня в часовне ставилась копия с иконы.

Ко времени открытия часовни и поднятия иконы стекались к Иверской большие толпы народа, которые стеной стояли вокруг, часто пели духовные песни. Когда мы подъехали, часовня была уже отперта и народ благоговейно прикладывался к Святыне, подходя по очереди, в большом порядке, в ожидании молебствия. Священника не было, но, по-видимому, городовой меня узнал, я видел, как он куда-то скрылся и вернулся со священником, очевидно, его предупредили о моем приезде. Отслужили молебен, народ пел, было очень умилительно и торжественно. Но затем очень неприятное впечатление произвели кликуши и припадочные, которых буквально волокли, те отбивались, кричали, хрипели, одна ревела зверем. Я никогда этого не видал, их волокли, чтобы они приложились к иконе. Некоторые действительно после этого сразу успокаивались, но другие нет. Приложившись к иконе, когда ее установили в карету, мы разошлись по домам.

Всю Страстную неделю провели тихо, их высочества говели, в пятницу приехал великий князь Павел Александрович. Пасха была в этом году 2 апреля. К заутрени поехали в Успенский собор, погода была хорошая, но холодная, 1° мороза. Когда мы приехали в собор, то в нем был полный мрак, только свечи горели пред местными иконами; кругом тишина.

Ровно в 12 часов первый удар Ивана Великого, и сразу во всех церквах Москвы по этому сигналу раздался благовест. Вышел крестный ход, чудная величественная картина, масса хоругвей, духовенство в золотых ризах предшествовали митрополиту, за ним великий князь со свитой, должностные лица, народ. Весь Иван Великий по архитектурным линиям был освещен плошками, горели костры, бенгальские огни, весь Кремль был сплошь усеян народом с зажженными свечами, все башни Кремля были освещены бенгальскими огнями. Все это было феерично красиво. Затем перед закрытыми дверями началась пасхальная служба. Митрополит Сергий величественно служил, с каким-то особенно проникновенным голосом возгласил: «Да воскреснет Бог». Певчие подхватили «Христос воскресе». Двери отворились, крестный ход вошел в храм, в котором разом зажгли концы пороховых ниток на всех люстрах и канделябрах, огоньки побежали по ниткам и сразу тысячи свечей засияли, храм заблистал огнями. В это же время раздался оглушительный удар Ивана Великого подхваченный колоколами всех церквей, вылетела ракета и раздался салют из орудий на Тайнинской башне. После чудной заутрени вернулись в генерал-губернаторский дом, где застали еще обедню. В Успенском обедня совершалась всегда не после заутрени, а в 9 часов утра.

После обедни разгавливались. Великий князь подарил мне яйцо-пресс-папье в стиле Louis XV, великая княгиня – итальянское яйцо с мозаикой, великий князь Павел Александрович – золотое с сапфиром-кабошоном.

В первый день Пасхи я сделал несколько визитов, на второй день их высочествам приносили поздравления мужчины, на третий день у великой княгини был прием дам. В этот день утром я ездил в дворянское собрание на заседание Тверского попечительства о бедных, в котором я тогда начинал принимать участие и записался членом. Выбирали старух для помещения в богадельню. Были такие, которые отказывались поступать, говоря, что в богадельне жить невыгодно, раз там не дают денег, а только кормят и одевают. Таких мы вычеркивали прямо из списков бедных.