Рыжий и черный - Татьяна Лаас

мешок Полин. Хотелось орать, хотелось ругаться на самого себя: ведь помнил, как тот изъяснялся первое время — дети так не говорят. Ноа стала… Эван поправил себя: Тонтон-макут стал похож на ребенка только со временем — видимо присмотрелся к поведению Полин и начал меняться. Байо говорил, что видел Ноа шестнадцатилетней девчонкой, сегодня утром Ноа выглядела не старше двенадцати — Тонтон-макут умел учиться и перестраиваться. Эван больше не попадется на его уловки. Понять бы еще, как Тонтону удалось избежать призыва в гексаграмму. Впрочем, это как раз неважно.

Время вокруг замерло на пару ударов сердца — пламя остановилось, а потом… Мир взорвался алым эфиром. Эван полоснул себя по запястью, пуская кровь, дарующую силу. Он должен сделать больше, чем ослабленный инквизицией Брендон — он должен вернуться из этого пламени, он должен оттаять со временем и найти ту, к кому стоило возвращаться. Эван знал — пламя ему подчинится. Он не боялся его, и все же устоять на ногах оказалось демонически сложно, когда, раздирая его жилы, не готовые пропустить через себя столько силы, из него вырвался злой алый эфир. Пламя только сильнее рвануло в небеса, словно в него подбросили новых дров. Огонь орал от счастья, он рушил дома и плавил металл, он отказывался подчиняться из соскучившегося кота превратившись в дикого озлобленного зверя.

Наверное, стоило вскрыть и другое запястье, давая больше крови, но Эван заставил себя успокоиться, взять себя в руки — гнев не гасят еще большей яростью. Гнев гасят радостью. Гнев гасят счастьем. Гнев гасят умиротворением. Гнев гасят любовью. Эван заставил себя вспомнить сонную и лишь тогда умиротворенную Вики, её поцелуи и объятья, её целеустремленность и храбрость. Он вспомнил застенчивую улыбку Полин, гордого Поттера, годами служившего в доме не ради денег, а из уважения к семейству. Он вспомнил влюбчивого Брока, мрачного Грега, отказавшегося отступать от любимой даже под угрозой отлучения от рода, Одли, увлеченного только службой, Байо, Арбогаста и многих, многих других… Где-то далеко кто-то, кажется, целовался. Судя по эфиру, это точно был Брендон, но где бы он взял в этом пекле ту, к которой стоит вернуться? Он точно должен вернуться.

И пламя с шорохом опало. Угли стали остывать, пепел быстро прибило к земле, на которой ничего не осталось — даже каминные трубы не выдержали жара. Эван скривился — это была не иллюзия. Он до последнего надеялся, что Шутник, кто бы не скрывался за его маской: Каеде, Ноа или Тонтон-макут, — и в этот раз будет верен себе, лишь создавая иллюзию пожара. Мрачный, тут же погрузившийся в непроглядную тьму пустырь вместо трущоб не был иллюзией. Оставалось понять — что же кардинально изменилось именно сегодня? Или… Это не проделки Шутника?

Стояла удивительная после шипения пламени и грохота рушащихся домов тишина. Дым ветром снесло прочь, и наконец-то на небе снова появились звезды и ущербная Луна. Откуда-то от леса донесся неуместный детский смех и шорох лап. Из темноты вырос огромный рыжий лис, выше Эвана на пару футов. На этом наглом Каеде сидели Полин, обнимающая её Ноа, сейчас выглядевшая лет на девять, не больше, и… Неожиданно Андре. Брендон, вцепившийся рукой в рыжую шерсть, шел рядом с лисом. Тот остановился перед Эваном и глянул на него ореховыми оценивающими глазами.

Полин робко улыбнулась и почему-то испуганно пискнула:

— Па…

Ноа толкнула её в бок и сама закончила:

— …па!

Уже хором девочки, почти не отличавшиеся друг от друга, только одна белая, а вторая черная, как ночь, и обе припорошенные пеплом, выдавили из себя:

— Мы больше так не будем!

Эван замер, не зная, что сказать. Брендон дернул голым плечом и разрядил обстановку, хмуро заметив:

— Они всю дорогу до тебя репетировали, между прочим.

Эван, обведя глазами серую от пепла пустошь и понимая, что все это дело рук девочек, только и выдавил из себя:

— Седьмицу без сладкого, как малость! И это только за побег из дома.

Лис толкнул его лобастой головой в бок, направляя прочь с пепелища. Он был прав — тут не совсем подходящее место для разговоров.

До площади Воротничков они еле дошли, и то только потому, что им навстречу рванули маги — Брок подставил плечо Брендону, Эвана подперла Вики, обнимая за талию и помогая идти. Нерисса Идо — вот же чудо достанется Броку, если тот сможет удержать её, конечно, — первым делом выдала каждому по большой кружке воды. Брендону еще достались плед и доктор. Эван доплелся до фонтана, щедро ладонями зачерпывая воду и умывая первым делом девочек, опасливо продолжавших жаться к уже человеческому боку Каеде, а потом принялся смывать с себя пепел и пот. Ворот потрепанного пламенем мундира тут же промок, но Эвану было не до приличий. Каеде же — и что с этим парнем не так?! — даже пройдя через пламя остался изысканно чист и опрятен, словно прятался за иллюзией. Андре, вырвавшаяся из объятий Грега, чуть не с головой занырнула в фонтан, смывая сажу и пот. У неё были чудно синюшные губы, и Алистер не удержался, первым делом проверяя её каналы — не стала ли кера Риччи нежитью? Вырвавшийся из цепких лап докторов Брендон тоже щеголял синими, неживыми губами. Заметив кончик карандаша-копира, торчавшего из кармана тужурки Андре, Эван не сдержал смешка, выпивая уже вторую кружку воды подряд, — он понял, откуда появилась синюшность. Тем более, что плед на плечах Брендона то и дело разлетался и показывал смазанные синие же руны. Идо и бледная, явно крайне уставшая лера Элизабет хлопотали над девочками, уговаривая их попить и что-нибудь съесть. Каеде замер величавой статуей самому себе, проигнорировав кружку с водой, которую ему буквально впихнула в руки Идо.

Алистер и остальные констебли притащили стулья, поняв, что оторваться от фонтана пока никто не в силах — Вики заметила кровь на запястье Эвана и принялась её отмывать, одновременно накладывая избыточную, не иначе от испуга, целебную сеть. Уговоры мужа она пропускала мимо ушей, пытаясь понять, как она не заметила его уход — и куда! — в пламя. Её не успокаивало даже стойкое алое сияние, исходящее от Эвана — он вернул себе владение эфиром, став колдуном. К сожалению, это означало грядущие проблемы с инквизицией.

Когда все, кто хотел, расселись, Эван, оставшийся на ногах, все же задал вопрос тоже стоявшему Каеде:

— И что все случившееся значит?

Тот выпрямился, хотя казалось, куда уж больше, и просто сказал:

— Это все только моя вина.

— Не сомневаюсь, Каеде. Я жду объяснений. Произошедшее