Дневник москвича. Том 1. 1917-1920 - Никита Окунев

Ошибки быть не могло, порода так и сквозила в нем; около него было пространство, не занятое никем, все как будто сторонились, уступая величавому и скорбному старцу «честь и место». А позднее, после «Иже херувимы», к нашей группе подошла новая прекрасная фигура, и как пришла, так сразу опустилась на колени, поникла головой, и в этой позе оставалась почти до самого конца обедни. Это была красавица восточного типа, хоть не роскошно одетая (теперь роскоши нигде не увидишь), но очень интересно, вроде как бы цыганки или испанки. Однажды только она оглянулась и обдала стоящих за нею своим пристальным взглядом бездонных черных глаз. Именно обдала. В ее взгляде было что-то крупное, так сказать, оптовое, точно волна морская окатила всего с ног до головы, и моментально скрылась. Захлебнуться можно от таких необыкновенных глаз: в них помимо южного зноя блестели наши северные слезы. Тут мне после Гончарова и других писателей вспоминается Хомяков:

«Нет, взор открой! отрадней мнеОт зноя изнывать,Чем знать, что в небе солнце есть,И солнца не видать!»

Но не открыла она больше взора, а потому я и не понял, о чем она так крепко молится и о чем плачет. Но я думаю, что ошибки с моей стороны не будет, если скажу, что та русая девушка молилась о будущем, а эта — о прошлом.

«Та — луч, тепло и свет; эта вся — мерцание и тайна, как ночь, полная мглы и искр, прелести и чудес.» Так есть у Гончарова, пусть это будет сказано и про них, сегодняшних очаровательных, случайно встретившихся женщин.

Есть еще красота в жизни, и пускай она проявилась только случайно, но и это примиряет хоть на короткие мгновения с ужасом переживаемого безвременья.

После узнал, что старик — это знаменитый Саблер, бывший Обер-прокурор Синода, а ухаживавший за ним — не слуга его, а сын. Сам старик живет на монастырском дворе, в одной жалкой комнатке, а сын служит в красноармейцах и навещает отца только по праздникам. Какая трагедия! Но кого разжалобишь теперь этим? Сколько таких «Лиров» теперь в России!

Выйдя из монастыря, хотел закурить, но не оказалось спичек. Спросил на Трубе коробочку, да и не купил: оказалось не по карману: 15 рублей. Тут вся иллюзия «красивой жизни» моментально исчезла, и я оказался просто в «столице» без «усадьбы». (Я «расшалился»: играю словами: до революции издавался журнал под названием «Столица и усадьба», журнал, как сказано в заголовке, «красивой жизни». Кстати отмечу, что годовой экземпляр, стоивший по подписке 30 р., на Сухаревке продают теперь не дешевле 1.200 р.)

17/30 августа. Сегодня очень хорошая погода, но я видел, что начался уже листопад, и стало досадно и грустно за то, что лета нынче в Москве так и не было.

Напечатано обращение Чичерина «К рабочим и крестьянам Персии». Советское правительство «торжественно заявляет, что не признает англоперсидского договора» и объявляет, что «все платежи Персии по царским платежам аннулируются», что «Каспийское море, по очищении его от разбойных судов английского империализма, будет объявлено свободным для плавания судов под персидским флагом», и т. д. все в таком же «высокомилостивом» тоне.

Военный обозреватель «Известий» Немиров пишет, что в Ревеле идет усиленная выгрузка военного снаряжения для армии генерала Юденича.

«Под сильным натиском противника» красные оставили Бобруйск.

В Суджанском направлении с боем красные взяли Рыльск и ст. Короснево, а в Белгородском опять оставили пресловутую Корочу. Но, может быть, я забыл записать, что они взяли Новохоперск?

Про Киев пишут, что он теперь «вне всякой опасности».

В Венгрии новый кабинет образовался под председательством Франца Гейнриха, причем обеспечено «сотрудничество христианских социалистов». Что это за штука, я, признаться, не понимаю. Впрочем, новый кабинет наши газеты считают «ярко реакционным».

Вот новость, которую надо бы оповестить громаднейшим шрифтом: «Началось правильное воздушное сообщение между Парижем и Лондоном». А что у нас сделано за последние годы в смысле завоевания культуры? Разве обелиск революции на бывшей Скобелевской площади! — сооружение фундаментальное, художественное, но обезличенное или испорченное надписями, по-моему, ни к селу, ни к городу: «Вся власть советам», «Не трудящийся не ест». Памятники создаются для веков, а ведь по учению большевиков власть советов только временная, так как никакой власти в будущем не должно быть. И не ест только мертвый, а живой — трудится он или нет — все-таки ест, и будет есть, вопреки этой, на камне высеченной новой заповеди.

Если советы не накормят «нетрудящегося», то прокормит его, по человечеству, «трудящийся». Например, Шаляпин: куда ему девать деньги? Вот сегодня В. Аш/марин/ сообщает в «Известиях», что «театральной администрации советского театра приходится выплачивать Шаляпину колоссальные гонорары: так, за участие в «Севильском цирюльнике», спектакле благотворительном, артисту уплачено 40.000 р., а сбор со следующего спектакля, около 240.000 р., будет предоставлен артисту целиком.

В последнее время в Москве пооткрывалось бесчисленное множество подобия кофеен. Продают воды, простоквашу, молоко, ягоды, пирожки. Везде грязно, невкусно, но цены, конечно, ужасающие «мимо проходящую» публику. Чаще всего такие заведения не имеют никаких своих вывесок и помещаются в магазинах и лавочках, где раньше торговали бельем, овощами, шляпами, стальными изделиями и т. п. Над многими магазинами остались еще старые вывески, не снятые, вопреки декрету, конечно, по несостоятельности бывших хозяев (снятие небольшой вывески пахнет расходом не меньше 1.000 р.), а потому есть и такое современное «кафе», над входом в которое висит еще вывеска «Похоронное бюро». Державин писал:

«Где стол был яств, там гроб стоит,Где пиршеств раздавались клики,Надгробные там воют лики.»

А теперь как раз наоборот!

20 августа/2 сент. На Южном фронте красные заняли Суджу и Обоянь, а также ст. Алексиково и Филоновское. На Восточном фронте г. Орск. В Оскольском направлении оставлен Новый Оскол. Вдоль реки Тобола идет наступление на Тобольск.

Раковский сообщает, что белые отогнаны от Киева на 60 верст во все стороны. Иоффе говорит, что «центральный натиск Деникина остановлен».

Установилась-таки прекрасная, ясная, сухая погода. На солнце не меньше 30°, а по ночам около 15.

Третьего дня был на Трубе и на Сухаревой. На первой торг против прежнего значительно сократился. Нет главных предметов торга: собак и домашних птиц. Первые перевелись, должно быть от «нечем кормить». А Сухаревка все растет, пухнет, расширяется. Завелись уже целые ряды: скобяной, съестной, мануфактурный, книжный, и есть даже такой, который зовут «кузнецким мостом», этот в самом центре Сухаревки, где всего теснее. Тут торгуют драгоценностями и разными предметами роскоши. Много и икон. Некоторые в дорогих ризах. Продавцы сами — прогорающие владельцы вещей, но, конечно, попадаются и перекупщики. Цены на все ужасающие. За золотые карманные часы платят десятки тысяч. Пробовал было прицениться, но цены такие несуразные, что никак не уловишь середины и странно: один купит вещь за 5.000 р., а другому удастся купить таковую же за 3.000. Так и с книгами. Я полюбопытствовал об иллюстрированном Брокгаузском издании (в переплете) «Хаджи Мурата» Л. Толстого — сказали 3.000… Это за книгу, стоившую рублей 30–40! За «Историю России в XIX веке» (9 тт. в переплете) просят 1.800 р., за 3 тома издания «Мужчина и женщина» — 600 р., за марксовое издание сочинений Григоровича 500 р., и т. д.