Полное собрание стихотворений - Игорь Северянин

Двух половин единственной души,

Дай вечно жить и сотвори ей память

На веки вековечные. Аминь.

ЧАСТЬ II

Моя сестра единственная Зоя

Скончалась девятьсот седьмой весною,

Молниеносным церебросникальным

Смертельным менингитом сражена.

Ей было только тридцать два, и эта

Внезапная нелепая кончина

Произвела большое впечатленье

На всю семью и всех знакомых наших,

Ее любивших искренне. Сраженный

Несчастьем, я забыл совсем и думать,

Что умерла она без завещанья,

И потому наследства я лишался:

Дом перешел к двоюродному брату,

Имущество ведь было родовое.

Мы с мамой переехали немедля

В излюбленную Гатчину на дачу.

Светлейшая грузинская княгиня,

Рожденная немецкая графиня,

Две комнаты сдала в своей квартире.

Она была художницей. Любила

Искусство, но была “toquee” немного.

Притом нередко сильно выпивала.

Лет сорока сановника вдовою

Оставшись, замкнуто, уединенно

На пенсии жила. Ее рассказы,

Исполненные образности, дали

Впоследствии мне тему для поэзы.

Она ко мне весьма благоволила.

И часто с нею сидя на балконе,

Беседовали мы до поздней ночи.

Но беспокойный княжеский характер

И постоянные ее причуды

На нервы наши, Зоечкиной смертью

Расшатанные, действовали скверно,

И через две недели, вняв советам

Знакомого профессора, мы с мамой

Себе другую дачу подыскали,

Покинув ее сумрачную Светлость.

Тогда к нам часто приезжали гости.

Профессор пенья, древний киевлянин,

Противник существующей системы

Горизонтальной нотной, реформатор

С проектом вертикальных начертаний,

Фанатик проводимой им идеи;

И штаба генерального полковник,

Спирит и мистик, Зоечку любивший,

Так безнадежно в культ воздвигший имя

Ее, к нам приезжал еженедельно;

Затем подруга Зои, институтка,

Большая меломанка и лингвистка,

Эстетка Александра Алексанна,

Моих прогулок спутница, природу

Красиво понимающая, тоже

Гостила в это лето две недели.

Однажды с ней, направясь к Приорату,

Мы шли по городу. У госпиталя

Дворцового я встретил даму в черном,

Которая, завидев в отдаленьи

Меня, внезапно круто повернула

И прочь пошла знакомою походкой;

Узнал я в даме Злату. Дорогая,

Что побудило новое страданье

Мне причинить? Зачем ты отвернулась

От любящего сердца? Ах, в то время

Ты мне была особенно желанна:

С кончиной Зои круг друзей по духу

Вновь сузился, и ты была так кстати.

Я чуткой Александре Алексанне,

Участливо спросившей о печали,

Поведал скорбное повествованье

Нарушенного встречей с Диной счастья.

Над озером мы долго с ней сидели.

И гладила она мне мягко руки,

И траур по моей сестре носимый

Так свято ею, одухотворенный

Прелестный тонкий профиль оттеняя

И делая лицо ее бледнее,

Являл печали олицетвореньем

Изысканную строгую фигуру.

Она меня любила, мне казалось

Уже давно, и, может быть, признанья

Мои ей тоже причинили боль.

До октября мы прожили на даче

И с камеристкой фрейлины царицы,

С шатенкой Лизой, девушкою стройной,

Живущей рядом с нами, как-то ночью

У нас в саду я встретился в предгрозье

И познакомился непринужденно.

Мы стали с ней друзья. Она в минуту

Свободную шла в сад ко мне, и часто

В беседах проводили мы все ночи.

Она была тогда уже невестой,

Но чувствовала сильное влеченье

Ко мне и дружбу. Даже целовала

Меня не раз, но чистым поцелуем.

И никогда у нас не возникало

Предположенья сблизиться телесно.

Я после приезжал к ней даже в гости

И с ней встречаться было мне отрадно:

Она была хорошим человеком.

Я получил письмо по почте. Зина,

Сестра певички Дины, та, что в лодке,

На камень севшей, девочкой-подростком

Была мне обозначена, свиданье

На набережной, у Канавки Зимней,

Мне назначала. Жил я одиноким,

Ведя отшельнический образ жизни,

Лишь в опере по-прежнему бывая.

Но, новым сердцем заинтересован,

Пошел охотно выслушать мотивы,

В нем ныне возникающие смутно.

В семнадцать лет она была блондинкой

Миниатюрной, полной, не лишенной

Пленительности. Очи голубые

Смотрели так безгрешно и открыто.

Ноябрьский снежный вечер над Невою

Уже сгустил свой лиловатый сумрак.

И возвещали дальние куранты

Грядущий час вечернего гулянья;

Меня остановила Зина первой,-

Рассеянно чуть не прошел я мимо.

Мы прогуляли с нею целый вечер,

И от нее я выслушал признанья

В любви давнишней, “с первого же взгляда”

Она жила одна у старой тетки,

Вдовы какого-то там адвоката.

Мне Зина приглянулась, и тогда же

Я предложил ей переехать в Пудость.

Она охотно сразу согласилась.

И вскоре мы поехали в деревню,

Где Александр Степаныч, тот крестьянин,

Что строил мне мою “Принцессу Грезу”,

В своей избе возвел перегородку

(Большая дача не имела печек),

И Зина поселилась там в уюте

И теплоте, а я из Петербурга

В неделю раза два к ней начал ездить.

Любил ли я ту девочку? Конечно.

Я всех любил по-своему. И как бы

Я мог брать женщин без любви взаимной?

Единственной любовью и бессмертной,

И неизменной, я любил лишь Злату,

И к ней любовь – с другими нет сравнений.

Но ведь из этого не вытекает,

Как следствие, что я остался верен

В отсталом смысле лишь одной, и сердце

Свое живое умерщвлял ненужным

Ни мне, ни Злате воздержаньем страсти

И нежности. Без женственных касаний

Моя душа художника зачахла б.

Мне с Зиночкой уютно было: томной

Она окутала меня любовью.

И я любил ленивые движенья

И теплоту ее объятий сильных.

Она была земною, равнодушной

К искусству и мещанкой в полном смысле.

Но все же с нею изредка приятно

Встречаться было мне.

Полковник Дашков,

Спирит и мистик, Фофанова стансы

Одни, любимые моей сестрою,

Напомнил невзначай и предложил мне

Поехать, познакомиться с поэтом,

В то время жившим в Гатчине. Мы к Зине

Заехали позавтракать, с собою

Слеурова корзину взяв с мадерой

И разными закусками. Оттуда

Пошли мы лесом в сумерки к поэту.

…Шлагбаум. Рельсы. Старая часовня.

Ноябрьский вечер. Звезды и луна.

Навстречу мужичок в тулупе теплом,

Дубленом, в валенках, в лохматой шапке.

– “Не знаешь ли, любезный, где живет тут

Писатель Фофанов?”– Проникновенный

Взгляд мужичка на нас из-под очков

И еле уловимая усмешка:

“Я – Фофанов”…

О, Константин Михалыч!

Да разве вас забыть я в состояньи?

Ведь вы такая прелесть, в самом деле!-

Герой, пророк и русский мужичок,

И с головы до ног поэт великий!

Герой вы потому, что не страшились

“Великих мира бренного сего”,

И хлесткие, и злые эпиграммы

Говаривали часто в лица людям,

Стоявшим у кормила черной власти.

Пророк Вы, потому, что предсказали

Мне будущность мою, ее предвидя,

Не ошибаясь в людях, с кем случалось

Встречаться вам на жизненном пути.

И потому Вы мужичок российский,

Что, им родясь, гордясь происхожденьем

Своим, Вы все условности отвергли

И своему мужицкому наряду

Остались верны в простоте душевной.

Поэт Вы потому, что Вы… поэт!

Он нас повел к себе, где познакомил

С женой и сыном Костей. Этот мальчик

Впоследствии Олимпов, футурист,

Сошел с ума, когда отец скончался.

Пункт – мания величья. Вырожденцем

Он несомненно был. Его мне жаль.

Детей всех было девять. Я их знаю.

Мне больше нечего о них сказать.

Жена поэта Лидья Константинна,

Седая в сорок лет, производила

Тяжелое, больное впечатленье:

Она пила запоем и держала

Себя совсем безнравственно. Не должен

Я это скрыть – совсем наоборот.

В причинах, право, трудно разобраться.

То ли поэт споил подругу, – то ли

Она его – судить об этом трудно.

Несчастная семь раз с ума сходила.

Восторженно приветствовал Поэта

Во мне экстазный Фофанов! И в первый

Знакомства день мне посвятил акростих.

Четыре года с этих пор мы были

Знакомы с ним. Его я видел разным:

Застенчивым, когда бывал он трезвым,

Нередко гениально вдохновленным,

В минуты опьяненья невозможным:

И наглым, и воинственным, и зверским.

Но все же доброта его бесспорна,

Талантливость ярка и разум ясен.

Он написал мне двадцать поевящений,

Гостил по дням, не пил, случалось, вовсе,

Причем дырой зияла эта трезвость

На нашей жизни, и ее чинили

Надежною заплатой опьяненья.

Чинили мы, как истые поэты,

Ухабно карусельные попойки.

По-прежнему меня тянуло к Злате,

По-прежнему исполнен был я ею,

О чем твердят весьма красноречиво