Не тот Хагрид - Алексей Савчук

и они поплыли на кухню, где аккуратно опустились. Следом за ними потянулись кружки, бокалы, столовые приборы.

Скатерть, помятая и вновь испачканная, взлетела в воздух, встряхнулась несколько раз, словно невидимые руки били её о ветер. При этом никакая пыль и грязь из нее не выбивались, наоборот, пятна начали исчезать одно за другим. Чистая скатерть аккуратно сложилась и улетела в кладовую. Столешницу, лавки, стулья, пол отец очистил заклинанием Тергео — остатки еды, крошки и разлитые жидкости исчезли, оставив дерево чистым и сухим.

Роберт напевал что-то себе под нос — старую мелодию, которую я не узнавал, но она звучала тепло и по-домашнему. Тихое мурлыканье довольного человека, который рад прошедшему дню и не думает ни о чём плохом.

Дополнительные трансфигурированные стулья и лавки начали терять форму. Один за другим они превращались обратно в исходный материал — доски, ящики из кладовой, поленья от камина. Роберт левитировал их к двери, складывая аккуратной кучей — завтра он отнесёт всё лишнее обратно по местам.

Основной стол, сдвинутый в сторону, вернул свой обычный размер и вернулся на своё привычное место у стены.

Я молча наблюдал за этой тихой магией, стоя в стороне, и внутри меня нарастало напряжение, которое копилось весь вечер, смешиваясь с тяжёлой усталостью от долгого праздничного дня. Сейчас, когда гости ушли, когда дом стал нашим — только моим и отца, — момент приблизился, тот самый момент, ради которого я весь вечер держал в голове отрепетированные слова.

Мои руки сжимались и разжимались, веки стали тяжёлыми, но я заставлял себя оставаться собранным. Сердце билось чаще, и я пытался успокоиться, напомнить себе, что всё продумано, что отец в хорошем настроении, что сейчас — лучшее время. Но страх отказа, страх, что всё пойдёт не так, не отпускал.

— Что-то ты тихий, сынок, — произнес маг, подходя ближе. Присел на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Праздник не понравился?

Я медленно покачал головой, встречаясь с его взглядом, и чувствовал, как усталость делает мой голос чуть тише обычного.

— Нет, — ответил тихо, но твердо. — Понравился. Это был… лучший день рождения в моей жизни.

Технически это была правда, потому что это был первый осознанный день рождения в этом мире, первый праздник, который я запомню. Память моей прежней жизни хранила куда более тусклые образы.

Лицо отца озарилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце, и он обнял меня, прижав к себе крепко, но бережно.

— Ты заслужил, Рубеус, — прошептал в мои волосы. — Ты хороший мальчик. Самый лучший сын, о котором отец мог мечтать.

Эта близость делала то, что я собирался сделать дальше, еще более тяжелым, потому что я знал: сейчас я использую эту любовь, эту открытость, использую момент его счастья и уязвимости, чтобы попросить о чем-то, что может перевернуть нашу жизнь еще раз.

Я медленно отстранился, посмотрел ему в глаза и набрал воздуха, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Просто… — начал осторожно, подбирая слова. — Помнишь про желание?

Отец моргнул, на миг растерявшись, и затем память вернулась — момент с тортом, незадутая свеча, мои слова о том, что расскажу потом, когда останемся одни. Его лицо стало чуть более внимательным, настороженным.

— Конечно помню, — кивнул, выпрямляясь. Провел рукой по моей голове. — Хочешь рассказать сейчас?

Я кивнул, и Роберт на мгновение задумался, затем кивнул в сторону гостиной, где тихо потрескивал камин.

— Тогда пойдем к камину. Там удобнее поговорим.

Мы прошли в гостиную, где огонь горел ровно, отбрасывая мягкие золотистые блики на стены. Отец опустился в свое любимое кресло с глубоким вздохом усталости и удовлетворения. Я устроился на полу у его ног, прислонившись спиной к теплому камню очага. Это была наша привычная позиция для вечерних разговоров — он наверху, я внизу, тепло огня за спиной.

Несколько секунд мы молчали, и в воздухе висел только треск дров, игра теней и запах дыма с остывающим ужином. Атмосфера была идеальной — домашней, безопасной, интимной.

— Ну, — произнес отец добродушно, откидываясь в кресле. — Давай, рассказывай. Что за особенное желание?

Я сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в ладони, и слова, которые я репетировал весь вечер, вдруг куда-то пропали. Приходилось начинать заново, подбирая каждое слово осторожно, словно ступая по тонкому льду.

— Пап, — начал я, и голос дрогнул от усталости и волнения. — Я… я хотел бы поговорить с тобой о чём-то важном.

Кружка, которую отец держал в руке, замерла на полпути ко рту. Он медленно опустил её на подлокотник и повернулся ко мне, прищурившись.

— О чём, сынок?

Я облизнул пересохшие губы, собираясь с силами.

— Мне… мне нужна твоя помощь. Нужно спасти одного мальчика.

Роберт моргнул, явно не ожидая услышать ничего подобного.

— Спасти? — переспросил он медленно. — Какого мальчика?

— Его зовут Том, — произнёс я чётко, преодолевая желание просто лечь спать и забыть об этом разговоре. — Том Реддл. Ему сейчас шесть лет. Он живёт в магловском приюте. В Лондоне. Приют называется Вул.

Лицо отца изменилось мгновенно, и опьянение словно испарилось из его взгляда, оставив только трезвую, острую тревогу. Кружка с чаем выскользнула из пальцев, но папа успел поймать её палочкой, отлевитировав на стол. Он вскочил с кресла, прошёлся по комнате, затем резко обернулся ко мне.

— Откуда ты это знаешь?! — голос повысился, в нём звучало возмущение, смешанное с бессилием. — Опять твои видения? Мерлин, Рубеус, ну почему… почему ты не можешь просто… — он оборвал себя, снова провёл рукой по лицу.

Несколько секунд папа дышал глубоко, явно пытаясь успокоиться, и я видел, как напряжение медленно уходит из его плеч. Когда он заговорил снова, голос был тише, хотя в нём всё ещё слышалась смесь смирения и усталости.

— Хорошо. Хорошо. — Он вернулся к креслу, опустился в него тяжело. — Расскажи. Что ты видел?

Я сглотнул, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них даётся мне с трудом из-за накопившейся усталости.

— Он такой одинокий, пап, — начал я, вкладывая в слова всю искренность, на которую был способен. — Совсем один в этом приюте. Его никто не любит. Воспитатели боятся его — или будут бояться скоро. Дети сторонятся. А он… он, возможно, даже не знает ещё, что он волшебник. Или только начинает понимать, что с ним происходит что-то странное.

Я замолчал, нахмурившись.

— Я не уверен, пробудилась ли у него магия уже. В моих видениях… всё нечётко. Но я знаю точно — он магический ребёнок. Его мать была волшебницей. Чистокровной. Из древнего рода.

Отец слушал молча, сжав челюсти.

— А отец? — спросил он