Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Дозорные сакмагоны до вскрытия рек ушли в Дикое поле. Затаились. Ждут. Сигнальных дымов не видно, Орда еще не тронулась.

Прискакал тайный гонец от Олега. Мамай повелел ждать первые тумены на реке Воронеж к месяцу траве-ню, сиречь к маю. Но не спешить! Будет дана весточка с Воронежа, а ждать Орду на Русь, когда хлеб уберут, своего хлеба в Орде ныне сеять не будут, возьмут, дескать, на Москве и на Владимире.

Весточка дорога Дмитрию, не напрасно он поднял Русь от Оки и до Устюжны, от Устюжны до Заволочья, Кеми и Карелы, от Москвы до Белоозера, от Белоозера до Ладоги и Новгорода на Ильмень-озере, до Пскова и Полоцка.

Как сошел лед, все реки покрылись парусами, потекли с севера на юг те люди, что десятилетиями переселялись с юга на север, их дети, их внуки. По лесным дорогам тянулись нескончаемые обозы.

Из Литвы пришло верное известие, что князь Ягайло яростен на свою слабость, никак не хочет смириться с тем, что Ольгердово наследие ползет у него из рук, скликает войско и готовится идти на соединение с Мамаем.

Арабские купцы-христиане принесли известие с нижней Волги, что Тохтамыш изрубил царевичей Урус-хана, собирает войско против Мамая.

Князь суздальский Дмитрий Константинович спустил свою дружину вниз по Волге в город Курмыш. Затворил от ордынского изгона Засурье.

Тянулись обозы с хлебом, с гречей, с медами с Бежецкого верха, из Углича, из трущобных краев за Кле-щиным озером, стягивались на бронницкие и коломенские выпасы гурты скота.

В Коломну под сбережением стрелков прошли обозы с железными стрелами для самострелов, на исходе травеня — мая месяца завез Игнат в Коломну и доспехи.

Прошло известие от Олега. На реке Воронеж Мамай зарубил Махмет-Султана, собрал курултай и выкрикнул поход на Русь. Его посадили на войлок и подняли с криком: «Веди!» Мамай объявил себя джихангиром войска вторжения и ханом всей волжской Большой Орды. Давно он шел к этому. Двадцать лет шел...

Пешие городовые полки: устюжский, белоозерский, переяславский, суздальский, сводный московский приплыли в Коломну в 11-й день июля. Конные дружины подручных князей, московский кованый полк Дмитрий собрал в Москве. Не в тихий поход поднимал он Русь — начинать его громом колоколов из Москвы, провожать колокольным звоном всех храмов и церквей.

В Пскове собирал кованую рать Андрей Ольгердович, зазывая литовских рыцарей, что сражались еще. под Ольгердовым стягом, псковских витязей и новгородских воинов, что готовы по доброй воле послужить освобождению русской земли, полочан, гродненских воинов, Туровских и владимиро-волынских.

В Брянске стоял Дмитрий Ольгердович, под его стяг шли смоляне, брянцы, трубчевцы. Собиралось правое крыло русского войска, заслон от Ягайла.

Дмитрий выслал в Дикое поле большую сторожку: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого и Василия Тупика. Повелел сторожить Орду на Быстрой и Тихой Сосне, на речке, откуда начинался Комариный брод, и «языка» взять не из простых ордынцев.

От Олега рязанского еще весточка: идут к Мамаю генуэзские арбалетчики и копейщики, путь неблизок, без них Мамай не тронется. Мамая уведомил, что Дмитрий от одной вести о силе, что на него собралась, уйдет в дебри на Северную Двину.

Тешил Мамай себя этой надеждой, испытать Дмитрия послал послов. Старейшим в послах шел Сары-хожа, по обычаю, вел тысячу всадников.

В Коломне сказали послам, что им беды не будет и без такого числа воинов, или идти в Москву под охраной воинов Дмитрия, или не ходить. Послы поспорили, но переупрямить Андрея Ивановича Кобылу не дано, пошли без ордынских всадников.

— Знай, князь,— начал Сары-хожа,— когда Чингисхан покорял народы, тех, кто противился, он уничтожал до корня. Исчезли не только государства, исчезли и народы.

Дмитрий слушал, молчал, смотрел в желтые глаза посланца Орды. Он не спешил с ответом и сам удивлялся спокойствию, что оковало его броней. Ему нет тридцати, а чувствовал он себя старым и всевидящим. И не хитрым, а наивным виделся ему ордынский эмир, хотя и был вдвое старше. Сары-хожа хотел видеть Орду такою, как она ему воображалась, а Орда была другой, совсем иной, чем это виделось ордынским владыкам.

Прошло сто сорок три года. Русь из пепла, из-под копыт разорителей вновь созидательница, а они? Куда пришли они, Потрясатели вселенной, за полтора века? Начиная, они были едины и залили своим потоком землю. Ныне нет чингизидов в империи Хань, они растворились в огромном народе. Империя распалась на улусы.

Рус пахал землю, отнимая ее у дремучего леса, рус ковал соху, ковал меч, чтобы оборонить свой труд. Они не ковали даже меча, которым рвались покорить весь мир. Что за цель покорить мир? Чингиз говорил, что он жаждет мира на всей земле, но мир может быть только тогда, когда его всадники достигнут последнего моря. Но может ли быть мир в сердце народа, который ищет его в войне?

— Ты можешь, князь, исчислить множество обид, что принесла Орда на Русь. Но стоят ли эти обиды полной гибели русского корня и веры, русов?— спрашивал Сары-хожа.

Дмитрий знал, как подступали к городам воеводы Чингисхана, как давали слово, если откроет город ворота, помиловать всех и удовлетвориться откупом. Ни разу то слово не было соблюдено. Гибель тому, кто поверит ордынской клятве. Он мог бы сейчас сказать Сары-хожо, что Русь отныне не боится Орды, что ордынскому владычеству наступил конец. Но конец-то еще не наступил, нужна была битва, чтобы Орда убедилась в этом. Прояви он твердость — Мамай хитер, мудр и искусен в военном деле — он может затянуть поход, могут свершиться события, которые не ослабят Орду, а усилят: то ли Мамай одолеет хана Ак-Орды, то ли хан Ак-Орды Тохтамыш одолеет Мамая, и опять Русь окажется перед единством всего Джучиева улуса.

Сары-хожа сделал знак рукой своим людям. К ногам Дмитрия поставили туго завязанный мешок. Развязали. Сары-хожа запустил руку в мешок и извлек горсть проса.

— Здесь только горсть зерен,— молвил ордынский посол.— Горсть, но и в горсти не сочтешь, сколько зерен. Возможно ли счесть, сколько зерен в мешке? Так невозможно счесть, сколько всадников у Мамая.

Дмитрий усмехнулся и хлопнул в ладоши. Подбежали рынды. Он что-то шепнул им. Рынды опрокинули мешок, просо просыпалось на пол. Рынды побежали из горницы.

Сары-хожа продолжал:

— Не будет же князь отрицать, что хан Мамай искусный воитель, что его опыт вождения войск превышает опыт юного князя?

Рынды вбежали в гридницу и пустили курицу к просу. Сары-хожа замолк и нахмурился. Курица обеспокоенно огляделась и принялась бойко клевать просо.

— А если я пущу десяток кур? — спросил Дмитрий у Мамаева посла.