Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Епифаний доволен свыше меры. Скакал в Рязань, загоняя коней. Олег тут же отправил Епифания к Мамаю, дабы сошелся в Орде с литовскими послами.

Мамай милостиво принял дары князя рязанского и князя литовского, милостиво говорил с послами, ставил в пример покорность их князей своим эмирам и темникам и отправил письма в Литву и Рязань.

Писал Мамай:

«Елико хощете улуса моего, земли Русский, тем всем жалую вас, моих присяжников и улусников; но точию присягу имейте ко мне нелестну и средите мя с своими силами, где успеете, чести ради величества моего. Мне ваше пособие не нужно, но обиды ради вашея и честь вам воздавая моим величеством, жалуя вас, моих улусников, и от насильства и от обиды избавлю, и скробь вашу утолю. И тогда имени моего величества устрашится улусник мой московский князь Дмитрей и отбежит в дальние и непроходимые места, да и ваше имя моих улусников в тех странах прославит, да и моего имени радостная честь величится, и страх величества моего огражает и управляет улусы моя и не оставляет никого обидети без моего веления. Пленити и победити самому мне, великому хану, толикими неисчетными силами и крепкими богатурами мало чести, ибо Дмитрей есть улусник мой и служебник, и довлеет над ним страх мой; подобает мне победити подобно себе некоего великого и сильного, и славного царя».

Послание Олега к Мамаю, послание Олега к Ягайлу, договор Ягайла с Олегом и ответ им Мамая — все письма Олег переслал Дмитрию.

Трудилась одна рука — рязанского боярина Епифания Коряева. Но не в слоге, не в руке суть, суть в мыслях, что имели Ягайло и Мамай. Натравливая на Москву Ягайла и Олега, Мамай не собирался делить меж ними Русь, не собирался он щадить и рязанскую землю, достал бы до Литвы — и ее не пощадил бы.

Надвигалось давно ожидаемое.

Олег поставил условие: если Дмитрий встретит Мамая на Дону еще до того, как он войдет на рязанскую землю, то он, Олег, присоединит дружину к московскому войску. Если Дмитрий не решится идти на Дон, то рязанской дружине придется присоединиться к Мамаю.

Дмитрий дал твердое слово, что московское войско встретит Мамая за рязанской землей. Но и со своей стороны Дмитрий поставил условие. Пусть Олег вступает в союз с Ягайлом. Условие выступления против Москвы — соединение литовского  и  рязанского войск — поставил Ягайло. Быть по тому. Когда разразится битва, Олегу не вступать в бой, а беречь спину московского войска от удара Ягайла.

Мамай был доволен. Ему казалось, что союз Ягайла и Олега налаживался. И Ягайло и Олег ставили Мамая в известность о своих переговорах. Послом между Олегом и Ягайлом метался Епифаний Коряев. Мамай согласился с предложением Олега встретиться на Дону и от Дона, повернув на Лопасню, идти на Серпухов, оттуда на Коломну и на Москву.

Мамай повелел весной готовить поход на Русь...

Глава девятая

«В лето 6888[15] Волжские орды нечестивый гордый князь Мамай, собрав воинства много, поиде на великого князя Дмитрея Ивановича, яко лев ревый, яко медведь пыхая, и аки демон гордяся. И перевезеся реку Дон со всеми силами, и прииде усть реки Воронежа, и ту ста силами своими, кочуя, и бе воинства его много зело. И отселе начата Мамая ханом имяновати, иже не бысть хан, ни отродия ханска».

Февраль-сечень обильно сек землю метелями, готовя на март ревущее половодье.

Сквозь метели, через снежные замяти на лесных дорогах, через снежные увалы по ледяным дорогам вдоль рек, днем и ночью спешили во все города Северной Руси гонцы великого князя владимирского и московского Дмитрия Ивановича. Князь скликал все городовые полки, все дружины подручных князей, союзных князей, весь русский люд на ратоборство с Ордой, чтобы не мешкая все, кто готов постоять за русскую землю, трогались по вскрытии рек на Москву и на Коломну.

Последним зимним путем, проминая сугробы, опробуя лед на реках, перед тем как на него спускать огромные сани, пробился в Москву с громовыми орудиями кузнец и литейщик Матвей Аполоница.

Встречая пасхальное утро, Москва трезвонила во все колокола. Богомольцы тянулись к церквам. На огромных возах, прикрытые рогожами, лежали «тюфяки», железные пушки. Возы тянули по четыре лошади цугом. Возчики, пушкари, с ними и Аполоница не спали ночь. Полтора года работали кузнецы, ювелиры, красильщики, нашли состав зелья. Гром небесный, огонь слепящий. Толкал огонь из широкого жерла дробленые камни и куски железа. Летели не так-то далеко, на полсотни шагов, но на половине дальности   полета сметали все живое.

Аполоница лил железные пушки на свой глаз. Каждая в одиннадцать пудов. Ушло на двадцать пушек двести двадцать пудов железа. Московский окольничий Тимофей Васильевич Вельяминов открыл рогожи и ничего не понял. Железные чушки на просторных санях. Когда услышал, что с Устюжны, взялся сам проводить к князю. Дмитрий и Боброк приняли устюжан с радостью. Надумали ставить громовые пушки на стенах града. При такой защите нет опаски уходить с войском в Дикое поле, отобьется Москва от внезапного изгона. Двадцать пушек мало. Велено Матвею лить в Москве, сколь железа хватит.

Не было в Москве митрополита, а имел митрополит немало меди и железа, а также и серебра для литья колоколов. Никого из духовных лиц не спросясь, изъял князь Дмитрий железо, медь и серебро из митрополичьего запаса и отдал на литье Матвею.

Старики говорили: на Евдокию погоже, все лето пригоже. В Благовещенье вспорхнула над Москвой стая пущенных на волю птиц. Грачи сразу сели на гнездо — лету быть дружну. Хлынул дождь, и под низкими и темными тучами и потек снег, ветер нагоном поднял воду. Месяц встретился с солнцем за тучами, рассказывал солнцу, как зиму со свету сживал, а дожди лили и лили. В одночасье взорвался лед, гремел громами под Москвой, под Коломной, донес гром до Переяслявля на Оке.

Петух не человек, а свое бабам скажет. Кричали в ту раннюю весну петухи в Москве яростно и заливисто. Быть году плодородному.

— Ты, Игнат, гляди,— сказал князь Дмитрий войсковому кормленцу. — Все ждут Мамая. И я жду. Пусть сеют — самим собирать, Орде собирать не дадим. Я скажу, не послушают. Тебя послушают!

Ах, Чигирь-звезда, красна красавица, по-латински Венера, богиня бабьей красы, что ты скажешь князю московскому? Глянул Дмитрий на небо, как только расчистилось от сплошных и темных туч. Ежели кому ехать или куда идти, противу звезды не ходить. Добра не будет. Глянул на Чигирь-звезду — стоит не супротив, а в спину. Идти!

Дозорные сакмагоны до вскрытия рек ушли в Дикое поле. Затаились. Ждут. Сигнальных дымов не видно, Орда еще не тронулась.