Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Сергий в Троице произнес проповедь. Некое время спустя с амвонов в церквах, по селам и погостам, по волостям великого княжения владимирского и московского священники и монахи повторяли слово в слово его проповедь:

— Грядет на нас царь ордынский Мамай. Великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович поднял на защиту меч. Молитесь, братия, чтобы господь удержал мечь в его руках и поразил бы он супостатов, остановил бы бедствие. Ежели падет на нас гнев божий и супостаты одолеют войско московское, войско русское, уходите! Уходите в дальние северные волости, уходите от огня и полона, жгите допреж врага свои жилища и города, пусть враг войдет в землю пусту, в землю без хлеба, в землю безлюдну, без скота, без птицы, без признака жизни. Пусть дымы пожаров душат его воинов, и иссохшие колодцы пусть не утолят его жажды. Уходите в дальние северные волости, на реки и на озера, куда издавна вытесняли наш народ грабежники, не дайте сгинуть корню русскому. Молимся, братия, дабы отвел господь свой гнев и простил грехи наши, удержал бы меч в руке русского воинства. Верую, что грядет наша победа, ныне не чаю поражения.

Бояре, тиуны княжеские, доводчики, приказчики, сотские городских сотен и купцы получили княжеское повеление довести до каждого жителя: если Мамай поразит московское войско, жечь добро, жечь лес и поле, уходить на Устюжну, селиться на Северной Двине, спасая русский корень.

Такое втайне не остается. Дошло до Мамая известие о молитвах в русских церквах, о проповедях, о поучениях монахов, о повелении князя. Задумался темник. Что это? Русь поднялась, объявляя священную войну, или Дмитрий прячет свой страх перед карающей дланью Орды? Знал Мамай, как останавливают в степях войско врага, ежели не хотят с ним сразиться. Страшное то дело: зажечь степь. Зажечь широкой полосой, на сотни поприщ, а на тысячи сама загорится. Песчаной пустыней может идти конь, может идти верблюд. Жженой травой дымящейся и горячей, ни конь, ни верблюд не могут идти, не может идти и пеший.

Так Дмитрий мог остановить его нашествие на Русь. Но не о том говорят в проповедях христианские священнослужители, говорят о том, что Дмитрий поднял меч и только в случае поражения зовут Русь одеться губительным огнем.

Что там стряслось на Руси, откуда вдруг упорство и сила?

Остается одно: отклонить от Москвы Суздальца, поднять на Дмитрия тверского князя, поднять брата Владимира Андреевича, завязать в один узел Олега рязанского с литовским Ягайлом. Тогда не будет силы у Дмитрия и некому будет превратить Русь в огненную пустыню. Не дадут.

Литовское княжество замелось в жестокой междоусобице. Ягайло сражался с братьями и дядей. Предательски заманив князя Кейстута в свой стан, он приказал задушить его в подземелье. Против Ягайла поднялся Дмитрий Ольгердович, брат Андрея Ольгердовича. Литва не подсобник Орде против Москвы. Обессиленная Литва теперь не страшила Орду союзом с Москвой. Мамай решился на последний шаг, коего опасался при Ольгерде.

Он решил, что можно поднять Владимира Андреевича, князя боровского и серпуховского, совладателя московских земель, на князя Дмитрия. Некого больше поднимать среди русских князей на Дмитрия, пусть подымется брат на брата, и Москва расколется, как переспевший арбуз.

Иван Вельяминов и Некомат сидели в Орде у Мамая и твердили ему: пусть Владимир Андреевич, женатый на сестре Андрея Ольгердовича, объединится с литовским князем, пусть родится из этого новое княжество, лишь бы рассыпалось объединение русских земель вокруг Москвы. Ослабнет от этого объединения Литва, ослабнет и Русь. Иван Вельяминов уверял Мамая, что далеко не все на Руси рвутся на битву с Ордой. Мудрые, дескать, рассуждают так, что битва будет проиграна, и Русь займется огнем из конца в конец и наступит полное разорение земли.

Мамай послал Ивана к князю Владимиру уговорить его взять из-под брата великое княжение, обещать поддержку Литвы.

Ордынские всадники довели Ивана до Оки, в Серпухов он пошел один. Добрался до Владимира Андреевича, предложил ему великое княжение. Убеждал, что Дмитрий ведет Русь к гибели. Владимир Андреевич приказал схватить переметчика и отправил его к брату Дмитрию.

Некомат в это время шел на лодиях в Новгород поднять новгородцев против Москвы. Его перехватила на Шексне дружина Степана Ляпы. И его доставили в Москву. С Лач-озера привезли расстригу, захваченного в вежах Бегичева войска на Воже.

Все трое — пред князем Дмитрием в гриднице.

— С чем шел сей холоп вельяминовский,— молвил князь, указывая на расстригу,— нам известно! Не желаешь ли, Иван, отведать того отвару?

— Не желаю! — ответил Иван.

— Не желаешь, не надо! — отрезал Дмитрий.— Скажи нам, с чем ты пришел на Русь?

Всякое передумал Иван, идучи к Владимиру в Серпухов, ко всякому уготовил себя. Ивану есть что ответить:

— Ненавижу, князь, тебя, как ненавидел отца твоего, князя Ивана! Сермяжные, мужицкие вы князья!

— Откровенность достойна боярина! — заключил Дмитрий.— Ненависть твоя к нам известна.  Нового не сказал. Признаешь ли, что научал расстригу угостить меня отравой?

— Признаю, князь!

— Что же тебя побудило, Иван, так унизить свой род?

— Разно мы понимаем честь, князь!

— Разно! — согласился Дмитрий.— Разно мы понимаем честь витязя! Отравителем быть — не дело витязя!

— Не дело витязя, князь, но государево дело! Смерть твоя не принесла бы смуты, тихо и безропотно примет Москва князем Владимира. Супруга его Елена в родстве с Ольгердом, дочь Ольгерда — сестра Ягайла. Утихла бы Литва. В родстве Елена с Михаилом — утихла бы Тверь, ведая нрав Владимира смиренный, утихла бы и Орда! Ты поднял длань на Орду и накликал беду на русскую землю! Мамай грядет, и нет силы спасти Русь! Надо уйти тебе, князь Дмитрий Иванович.

— Ты все сказал, боярин Иван?

— Все, князь! Ты ведешь к гибели Русь, я пришел спасти Русь!

Дмитрий обернулся к дьяку:

— Все ли ты записал, Нестерко?

— Записано! — ответил Нестерко.

Дмитрий поднял глаза на Некомата:

— Ивана Вельяминова я поставил на княжий суд за измену. Он русский, на русской земле рожден, русской матерью. Я не ведаю, гость торговый Некомат, где ты рожден, кто мать твоя. Ведаю, что не русского ты корня и Русь тебе не родная земля! Я не ошибся?

— Нет, не ошибся! — ответил Некомат.

— Чужеземца не могу судить за измену! Ты не изменил Руси и мне не изменил, крест ты мне не целовал. Ты вынес ярлык мимо нас тверскому князю, сеял смуту на нашей земле. Кто скажет, что сие деяние принадлежит к торговому делу?