Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Туман поредел к полудню. Боброк перевел через Вожу стрелков и раскинул их на холмах. Известна повадка Орды заманивать противника в глубину степи. Осторожничал.

Разъезды пронизали весь путь от Вожи до Переяславля. Возвестили: Переяславль цел стоит, ордынцев не видно, бродят на лугах ордынские табуны, стоят ордынские вежи, забита ими вся дорога.

Боброк пустил в догон конных. Игнат с тремя сотнями стрелков, с людом своим, с приказчиками, с писцами подошел к ордынским вежам. Табунщики ловили на лугах ордынских коней, писцы и приказчики исчисляли захваченное в вежах.

Богаты вежи оружием: копьями, стрелами с калеными наконечниками. Кольчуги, шеломы, кривые ордынские сабли — все брал на учет Игнат. На возу у Бегичевых веж Игнат обнаружил хилого попика с редкой, россоховатой бородкой. Он выбежал навстречу стрелкам, осенняя их крестным знамением, осыпая проклятиями ордынцев, вознося благодарственные гласы к небу.

— А ты как попал в ордынские вежи? — спросил попика Игнат.

Очень сомнительной показалась ему радость этого темного человечка с козлиными ухватками и с лукавыми серыми глазами.

— Вез меня князь ордынский ставить в Москве митрополитом. Рад несказанно, что погнали вы нечестивых!

Могло быть и так. Игнат приказал стрелкам обыскать попика, вывернуть все потаенности в одежде, весь скарб на возу. Мог тот попик везти переметные письма к московским переметчикам. Писем не нашли, нашли ладанку на груди с неизвестным зельем.

Был бы то не попик, а знахарь, не удивился бы Игнат, а попу какая нужда в знахарском зелье? Зелье составлено из трав. Знал огородник многие травы и эти угадал. Отвар из таких трав убивал человека не враз, а с задержкой в два, три дня, и не было от него противоядия. Попик начал было уверять, что это зелье от ломоты в костях. Игнат предложил ему угоститься зельем, попик взмолился и поклялся, что все расскажет князю.

Поведал попик Дмитрию, что шел он на Москву угостить отваром князя московского, ежели живым уйдет из битвы; ежели не уйдет живым, угостить тем отваром сыновей князя Дмитрия, чтобы и корень его извести на веки веков. А послан он боярином московским Иваном Васильевичем Вельяминовым, что сидит в совете у Мамая и ждет, когда Мамай пойдет воевать Русь. Дмитрий повелел до времени заточить расстригу в монастырь и крепко стеречь.

Москва встретила весть о победе колокольным звоном, откликнулись колокола в Боровске, загудели колокола на Софии новгородской, отслужил благодарственный молебен Сергий в Троице, перекликались радостно колокола Владимира, Суздали и Новгорода Нижнего.

Из Новгорода князь Владимир Андреевич привез с собой по просьбе супруги Елены зело искусного иконописца Феофана Гречина, сманенного из Царьграда новгородской Господой расписывать их храмы. Из Троицы в Боровск приехал отец Сергий крестить сына Владимира и Елены. С ним был послушник Андрей, сын Игната Огородника. Зазвала в Боровск княгиня искусника иконописца Прохора с Городца.

Княгиня Елена, гордая литовка, говорила Сергию, что призвала искусных мастеров и хочет, чтобы Боровск светился в веках делом их рук.

— Не приемлю Христа-мученика, вижу бога русского великим и могучим.

Радостны были эти слова Сергию, отвечали они его давним мыслям.

Тихо беседовали Феофан Гречин и Прохор-иконник об иконописании, о смешении красок, о выражении ликов святых. Слушал, затая дыхание, отрок Андрей, не перебивал искусников отец Сергий. Размышляли, как писать палаты в княжьем тереме.

Просил Сергий начертать согласие — оно в единстве мыслей христиан, от единства мысли единство силы, а символ — Троица: отец, сын и святой дух.

— Единства нет в человеке,— отвечал Феофан Гречин.— Душа человека — вместилище зла и добра, святого духа и духа тьмы. В борении этих двух сил и состоит живая жизнь, и тот, кто перебарывает зло, у кого не иссякнут силы на ту борьбу, более страшную, чем сеча мечами, чем противление огню, тот и человек.

— Прост наш русский человек,— спорил Сергий.— Не искушен в зле, и зло в нем от младенчества душевного. Ему согласие нужно!

Феофан утверждал, что икона говорит не о дне сегодняшнем, а устремлен ее язык в грядущее, ибо едина природа человека, будь он русским, греком или ордынцем. От простоты идет к сложности. И в сложности своей, достигая вершины, или низвержену ему быть за гордость и победившее в душе зло, или воссиять разумом из-за победы в нас добра.

Добро допреж свойство жизни, не соглашался Сергий. Не будь добро первично, не вознесся бы человек к богу и не обрел бы веры, а пребывал бы во тьме вечно. Бичуя пороки, художник рассказывает, как может быть порочен человек, но исправить в силах ли он порок и поразить зло? Показывая добро, обнажая в человеке красоту, не будит ли художник добрых чувств в душе человека, тем нанося поражение силам зла? Душа меньших наших братьев, зверушек и зверей, не знает мрака злобы, простота незамысловата, чем сложнее становится разум у человека, тем внезапнее приступы тьмы душевной. Экклезиаст говорит: «Участь сынов человеческих и участь животных одна. Как те умирают, так умирают и эти, одна душа у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все суета. Все идет в одно место: все произошло из праха, и все превращается в прах. Кто знает: душа сынов человеческих восходит ли вверх и душа животных сходит ли вниз, в землю?»

Сергий приказал отроку Андрею принести его рисунки зверушек и птиц.

«Цапля, клюющая змея» — так назвал свой рисунок отрок Андрей. Феофан разглядывал с удивлением. Нет, это не ожесточенность хищницы, а тихое извечное течение жизни. Вот глаз дельфина, глядящий с укором, что не понята и не принята его душа в созвездие душ человеческих. Море сливается с цветом дельфина, краски успокаивают, усыпляют тревогу. Орел, символ евангелиста Иоанна Богослова, лишен грозных и хищных очертаний, он так же миролюбив в своем спокойствии, как и голубь.

Сергий спросил у отрока, кого он хотел бы видеть учителем: Прохора с его могучими святыми или Феофана с его святыми, истерзанными душевными борениями.

Но что мог ответить отрок? Феофан был чужд страстям, Прохор велеречивости. Сказать этого он не смел, не смел и выбрать учителя, ибо мастерство и того и другого было велико. Хотелось учиться и у Феофана его свободному излиянию красок на доски, и у Прохора спокойствию.

Из темников, ушедших с Бегичем, вернулся один лишь Ачи-хожа. Вразброд примчались воины Бегичевых туменов и разбежались по кочевьям, страшась Мамаева гнева. Ачи-хожа не страшился Мамая. Он явился к нему, не передохнув с дальней дороги. Мамай уже был наслышан о бегстве своего войска.