Матка - Татьяна Шуран

— А если я лягу в гроб нетления?

— Тогда могу провести тебя с экскурсией, где захочешь.

— Н-да. Спасибо. Как говорится, уж лучше вы к нам.

— Правильно. Все там будем. Меня вот Беля подбивает книгу написать, руководство по грамотному переходу в мир иной — своего рода "Наставление умершему". Только дело это небыстрое. Материал надо собирать. Смерть ведь, по большому счету, штука индивидуальная. Судить по себе здесь — неблагодарное занятие.

— И все-таки, как человек опытный, не хочешь дать простым смертным глубокомысленный совет?

— Как человек опытный, могу сообщить, что самое страшное в смерти не поможет преодолеть ни один ее пробный вариант. Хоть тысячу раз ложись в гроб нетления, самое страшное в реальной смерти — ее необратимость. Когда ты понимаешь, что прошло время отсрочек и апелляций, изменить ничего нельзя, и прямо сейчас тебе предстоит Страшный Суд, самый гуманный суд в мире. Когда приходится оценить прожитую жизнь не как часть воображаемого амбициозного, но незаконченного проекта, а как все, что у тебя есть и будет. Начинаешь понимать, как мало сделано из того, что хотелось, как много набежало ошибок, долгов. И все это кажется непоправимым, роковым. При реальной смерти так оно и есть. А путешествия в загробные миры помогают задуматься лишний раз, взглянуть на свою жизнь, как будто ты и есть бог, который сам себя судит. Это возможно и без гроба нетления. Нужно ценить каждое мгновение своей жизни. Смерть обязательно придет, а жизнь больше не повторится.

(Аэлита Николаева) — А меня Беля просто погружала в нечто вроде транса. Я поначалу ничего не помнила, а потом стали возникать обрывки как бы параллельной жизни. Совершенно другой мир, другая культура, но как будто это тоже я. Потрясающе красивая экзотическая природа: белый песок, апельсиновые деревья, и еще какие-то другие деревья — как горы малиновых цветов… воздух густой, ароматный, ночами небо цвета индиго, звезды золотые, крупные, как фонари… Вспоминаю — и такое безмятежное, возвышенное чувство, как сон… И вот, как будто я там живу. То храм представляется, такой высокий, величественный, как скала, а внутри колонны — как лес, и повсюду знаки, которые я как будто читаю, и они изменяются, словно живые картины… А потом берег реки, которая, как сабля, блестит в лунном свете, темная роща шумит, и пляски вроде священных игр — как будто мы изображаем битву богов, и такая легкость, такое вдохновение во мне, когда я танцую… Ну и еще много разных удивительных картин, про которые рассказывать не буду, но все урывками. И вот однажды эти две реальности как бы соединились.

Как будто я иду по длинному коридору, а рядом — человек в длинной накидке вроде монашеской; и, хотя его лица не видно под капюшоном, я знаю, что это — мой учитель. И помню, что прошла долгое обучение в храме — испытания в специально построенных подземных лабиринтах с ловушками и хищными ящерами, и шумные поэтические конкурсы, и мистические богослужения, и встречи с неведомыми существами, и путешествия, игры, смех, щемящую красоту мира и жизни, которая открылась мне тогда… и одновременно я помню свою судьбу здесь.

Мы с учителем выходим в широкую галерею, опоясывающую храм. С нее открывается вид на стройную аллею молчаливых каменных статуй, которые провожали ученика, покидающего храм, и позже наблюдали за ним в любом, казалось, пути. Учитель оборачивается ко мне и говорит:

— Ты закончила обучение у посвященных. Наш храм — твоя семья не по крови, но по духу. Адепты здесь — знатоки человеческой судьбы, которые, как ювелиры, со всей бережностью и тщательностью воспитывали твою волю, ум, сердце, вкус, талант, чувство такта и внутреннюю красоту, чтобы твоя душа, как драгоценный камень, сияла всем множеством неповторимых граней. Но запомни: даже самое изощренное искусственное испытание не превзойдет в своей мудрости обыкновенную жизнь, и нет лучшего пути к совершенству, чем безрадостный труд в невыносимых условиях, в безнадежном мире всеобщего распада, где властвуют только пороки. Теперь тебе предстоит учиться у непосвященных. Прими эту бесценную возможность как подарок. В тебе достаточно доблести, остроумия, любопытства и упрямства, — тут я почувствовала, что учитель улыбается. — Если поискать совсем придирчиво, в тебе даже найдется нечто вроде мудрости. На самый дерзкий вызов судьбы ты ответишь встречной дерзостью и откроешь для себя новый мир.

В этот момент видение исчезло; я очнулась у Бели в комнате, где проводились сеансы гипноза. Беля сидела на балюстраде веранды и болтала ногами. Ну и сразу начала прикалываться, конечно. "Что, — говорит, — как погодка в высших сферах? Ничего, скоро и у нас такая же будет!"

(Дмитрий Дергачев) — Слушай, Стас, давай я тебя тоже проинтервьюирую. Вот многим непосвященным давно любопытно… Да и других ребят тоже… Хотя бы некоторых.

(Стас Ладшев) — Ты о чем?

— Эй, Валерка… Комендаров! Пойди-ка сюда. Надо проинтервьюироваться.

(Валерий Комендаров) — Я уже.

— Надо еще раз. Я о другом спрашивать буду! Давай, давай… не ломайся. Раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Ну, чего?

— Помнишь, как вы в колодец прыгали?

— Я что, на склеротика похож? Помню, конечно.

— Ну, так расскажите: что там было-то, в этой яме?

(Стас Ладшев) — Ну, теперь уже, я думаю, можно сказать… Ничего там не было! То есть, никаких сверхъестественных событий, ничего такого, что остальным потом приходилось переживать. Ну, кроме самого спуска, разумеется, но дело было не в аэродинамике. Просто возникло чувство, что вот ты выполнил просьбу, хоть она и казалась бредовой, буквально убийственной, но ты сделал, потому что доверял. Это главное. Получилось, что ты переступил через какие-то законы, которые казались тебе незыблемыми, я имею в виду гравитацию, и ничего. Мир оказался другим. Ну и красота, конечно!

Под землей полумрак, не сразу привыкаешь, но потом начинаешь различать все эти бесформенные лабиринты, призрачные лучи где-то в высоте, и чувствуешь первозданную… пустоту и одиночество. Тут как раз остальные подтянулись, и Беля тоже. Смешно так было слушать все, что вы о нас сверху говорили. Мы вам орали в ответ, но там совершенно односторонняя связь. Потом Беля сказала, что больше никто не прыгнет, и мы пошли гулять.

Пещеры оказались — неизмеримые. Озера черные, водопады белые. Воздух легкий, прозрачный. Только холодно. В одном гроте ледяные статуи стояли.

— В смысле?

— В прямом. Беля сказала, что там проходил конкурс ледяной скульптуры, еще до вторжения габбро. Художников, наверное, уже в живых нет, а вот ледяные статуи — казалось бы, недолговечная штука — сохранились: температура там для них подходящая… В другом гроте все время капель звенела. Хотя не видно было, где вода течет. И эхо дробилось повсюду. Как будто колокольчики играли. Беля сказала, что там круглый год так. А вообще, по ее словам, благодаря особенностям микроклимата пещера могла бы использоваться для спелеотерапии. Я с трудом себе это представляю, но Беля сказала, что определенные гроты следовало переоборудовать в палаты для людей, страдающих бронхиальной астмой, некоторыми аллергическими и легочными заболеваниями. Что строительство лечебниц в пещерах не нашло развития в ушедшей цивилизации из-за неправильного подхода к здравоохранению, которое преследовало по сути цель изолировать больных людей как бесполезных, и к перераспределению ресурсов, тратившихся в основном на развлечения и удовольствия. В общем, целую лекцию прочла, пока шли: про какие-то натечные образования…