Матка - Татьяна Шуран

(пауза)

— Ну, а дальше-то что?

— В том-то и дело, что ничего! Ничего не помню… Очнулся утром. Вся поляна, где я ночевал, в подпалинах, трава смята. Такое впечатление, как будто я действительно угли разбрасывал и по земле катался. Ладони в ожогах. Ну и чувство такое, как будто по мне асфальтовый каток проехал. Сажусь я в машину и думаю: куда ехать?.. Нескольких минут не прошло, вижу — город. Мертвый, одни габбро кругом. Останавливаю машину и первое, что попадается — аллея с высохшими яблонями. Иду дальше, и спотыкаюсь о разбитый манекен в длинных лоскутах от истлевшего платья. Оглядываюсь и вижу разломанный пополам газетный киоск — все щебнем засыпало, брошюрки лежат в земле черные от дождя. И тут я отчетливо понимаю, что ничего уже не найду и пора возвращаться.

Только подъезжаю к долине, как Беля навстречу — и кричит: ну, что ты там видел-то? Я сдуру говорю: чего-чего, одни габбро кругом. Она рассердилась: в огненном городе что, спрашиваю, видел?

И тут я вдруг вспоминаю, как шел после огненной стены среди каких-то вспышек — то ли сад, то ли лабиринт, все горело, и жар чувствовался… но как будто не обжигал. Ласковый такой, чистый. Но я там никого не встретил, только птицы какие-то пролетали иногда, с длинными хвостами… Я говорю: видел я огненный город, только он был пустой. Беля глаза вытаращила: что, совсем пустой?.. Я: ну да, только, смешно сказать, жар-птицы какие-то летали, как в сказке… Беля глаза закатила: и что, ты с ними даже не поговорил?! Я опешил: а что, надо было?! Она кричит: ты, дурак, думал, они там для красоты, что ли?! А яблоки привез? — спрашивает.

И тут мне вспоминается, что да, появлялось там в золотом воздухе нечто: как будто сверкающие шары осыпались и таяли… Отвечаю: забыл… — а сам вспоминаю, как среди бликов сворачивалось что-то, действительно, похоже на песочные часы или на платье, и листы какие-то как будто мелькали, как страницы в книге… Беля смотрит сердито: и остальное забыл? Я киваю… Беля только руками всплеснула: ну ты и бестолочь — это ж надо, подняться на высоту планет и светил, увидеть смену эпох, зарождение галактик и в буквальном смысле ничего оттуда не вынести! Я не нашел ничего лучше, как возразить: да разве все это можно было оттуда забрать? Беля орет: а ты пробовал?!

Я уж и сам понял, что лопухнулся. Спрашиваю: и что теперь делать? А она: картошку иди чистить, звездолетчик! (смеется) Вот и все.

— А что это все-таки были за существа, от которых ты отбивался ночью?

— А, эти… Они не имели непосредственного отношения к внеземным путешествиям. Это саламандры — жители земного огня. Они выглядят одновременно как тень, огонь и воздух. Вообще-то они не страшные, просто Беля тогда договорилась, чтобы они меня напугали. Идея состояла в том, что я пройду через земной огонь и попаду в небесный. Но, как видишь, толку мало получилось, по не зависящим от саламандр причинам. (смеется) Я потом их даже вызывать научился, но у них с людьми мало общего. У них в своей стихии столько забот, сколько нам здесь и не снилось.

(Григорий Томилин) — Мне Беля сразу назначила сложный комплекс упражнений, которые нужно было повторять ежедневно по несколько часов. Там пластические, дыхательные техники. Плюс диета, голодание. В итоге, завезла она меня однажды неизвестно куда и спустила по веревке в ущелье. А там ничего, только скелеты разных свалившихся туда ранее неудачливых животных. Беля веревку сматывает и кричит мне, что вернется через сорок дней, и чтобы я не скучал.

Ну, что я? Принялся повторять весь комплекс упражнений, как обычно. Они ведь были направлены на поглощение энергии из окружающего пространства непосредственно через тело, на поддержание жизненных сил. Чем мне труднее себя контролировать, тем расчетливее я занимаюсь. Жара — я занимаюсь, ливень — занимаюсь. Зверь какой-то в яму свалился, шакал, кажется, — я его взял под мысленный контроль, как Беля учила, убил, закопал и занимаюсь. Правда, без воды обходиться не пришлось, я дождевую воду собирал в выбеленные солнцем звериные черепушки. (смеется) Ну, вскоре сознание стал терять… надолго. Представление о времени совершенно запуталось. И начали видения возникать — знаешь, как в легендах про искушения. То страшные, как в кошмарном сне, то наоборот, какие-то эйфорические. То как будто я в рабстве где-то, то я как будто покончил с собой, то по реке плыву на лодке, которая сама собой управляет, то словно мне стихи кто-то читает, которых я никогда не слышал… И вот в последний день возникает видение, которое мне особенно запомнилось.

Как будто я попал в пещеру, у которой нет ни входа, ни выхода, где-то глубоко под землей. И в воздухе передо мной появляется необыкновенное существо — выглядит, как женщина, только не человек. Красоты — фантастической. Цвет кожи — как… я не знаю, как черный жемчуг. Тело — точеное, как у статуэтки. На лице какие-то узоры, цветные и серебристые. Губы — как алмазы блестят, глаза… невозможные… наполовину чернильные, наполовину звездные…

(Стас Ладшев) — Гриш, поэму о ней сочинишь потом.

— Иди в пень. Ты ее не видел.

— Я представил. Сон, свет и восторг.

— Ничего ты не представил. Короче, я сразу понял, что она обитает здесь всегда, от начала времен. Видит и знает абсолютно все. И я могу задать ей ровно один вопрос, чтобы получить ответ, который никогда и нигде не получу.

Тогда я спросил: "Что есть зло?" И она сказала: "Зло — это искушение". В следующий момент я очнулся на дне своего ущелья. Вижу — Беля кричит сверху: ты там жив еще?

Вытянула она меня на веревке, взглянула на мою невменяемую рожу и говорит только: "Ну, ты, я вижу, даром времени не терял". Меня качало, как пьяного, — еле до машины дошел. Но чувствовал себя — как заново родился. На многое стал смотреть совершенно иначе. Я, например, раньше всегда считал, что сначала человек, допустим, совершает неправильный поступок. Потом происходят последствия и все от них страдают — вот это и есть зло. А тут вдруг все представилось в совершенно другом свете. Это касается и габбро тоже. Я вот, например, буквально всем телом прочувствовал, о чем нам твердила Беля, а еще раньше Тихон: прежде, чем сражаться с габбро, надо перестать обращать на них внимание. Понимаешь?

— Ну, будем считать, теоретически — понимаю.

— Ты правильно сказал: теоретически. А я понял практически! Да и в другом… Если, бывает, я не знаю, что решить, то вспоминаю и словно вижу ее перед собой. И уж не знаю, самовнушение это, или в самом деле часть меня осталась там, с ней, только правда в ответ на вопрос приходит мысль, которую сам я никогда бы не подумал! Я, наверное, ее даже после смерти не забуду…

— Да ты не мучайся. Мысленно предложи ей руку и сердце.