Сторож брата. Том 1 - Максим Карлович Кантор

— Гитлер был темпераментным человеком, как и Черчилль, — согласился Блекфилд. — Речь диктатора должна воспламенять толпу. Сталин приводил в экстаз площади, но сам оставался спокойным. Скажите, Тео, Моисей или Иисус Навин темпераментом схожи с революционерами? с Маратом, с Робеспьером?

— Скорее, с Марксом, — сказал Теодор Диркс. — Это прагматичный социалистический проект; давайте воспринимать скрижали как конституцию.

Как часто бывает с оксфордскими учеными воронами, профессора отвлеклись на новую проблему, никак не связанную с первоначальным вопросом.

— В сущности, Тео, — сказал профессор Блекфилд, — возбудить зрительный зал и внушить представление о законах — вещи не только разные, но, по-видимому, противоположные.

— Стивен, — отвечал гебраист, — выбирая между скрижалями Завета и Золотым тельцом, народ, освобожденный от рабства, выбрал Золотого тельца.

— Как знать, возможно, выбор Тельца воспринят толпой как выбор Закона. Назовем этот закон «утилитаризмом» Бентама, если вам угодно. Выбор Золотого тельца многие назовут «свободой».

Клапан и Клара Куркулис слушали разговор профессоров в состоянии, близком к шоку. Не будучи знакомы с оксфордским обиходом, борцы не представляли, что можно до такой степени проявить невнимание к присутствующим. Напротив того, сами профессора искренне полагали, что их беседа, если и не относится впрямую к акварелям хрупкой дамы, то проясняет суть ее творчества. Колин Хей, который жил в университетском городе давно и привык ко всякому, сходил к стойке, налил себе еще одну пинту. Принес пинту и капеллану Бобслею. Слушать ученых воронов и прихлебывать пиво — чем плохо?

— Итак, Стивен, вы полагаете, что выбор всегда будет осуществлен в пользу Золотого тельца?

— Бентам говорит как о личной, так и об общественной пользе, — поднял палец Блекфилд.

— В конституции Моисея польза для каждого образуется как результат общественного соглашения. Следовательно, соревновательным путем польза недостижима. Нельзя быть моральнее морали. Бентам никогда не согласится пожертвовать ростом доходов государства ради моральной проповеди, не правда ли? Однако Иисус Навин настаивает именно на этом.

— Во всяком случае, освобожденная Россия выбрала Золотого тельца, — констатировал Блекфилд. — Аккуратно добавлю, что этот выбор мы сами России рекомендовали.

— Теперь, — сказал Теодор Диркс, — пытаемся разбить Золотого тельца. В России это необходимо.

— Как и везде, — сказал политолог Блекфилд. — Но, допустим, мы начнем процесс с разоблачения олигархической агрессивной России. Мы рассчитывали на революцию в России, вводя санкции против олигархии. Олигархи бегут из страны, готовят правительство в изгнании. Комично.

— Чтобы совершить революцию, — сказал гебраист, — требуется политический мыслитель. Социалист. А его нет. И не предвидится.

— Более того, политический мыслитель нежелателен оппонентам Путина. Вы только что услышали, что востребован лозунг «свобода», но отнюдь не социальная организация. Что это означает конкретно? Требуется оппозиционный олигарх. То есть новая марионетка, потому что старая марионетка взбунтовалась.

— Нам проще заменить их плохого Золотого тельца на нашего Золотого тельца — хорошего, — гебраист усмехнулся.

— Именно так. — Блекфилд рассеянно встретился глазами с Клапаном, который обошел стол, чтобы заглянуть в лицо Блекфилда. Клапан искал возможности вернуть профессоров к деловой беседе. Он устремил на профессора свой взыскующий взгляд, но профессор не оценил маневр, не отреагировал на немой вопрос стеклянных глаз и продолжал свое рассуждение. — Фразу об актере-правителе Ницше писал в восьмидесятые годы девятнадцатого века. Имел в виду, несомненно, Франко-прусскую войну. То есть время, когда обозначилось столкновение социализма и капитализма.

— Ставите веху на Франко-прусской войне, а не в тысяча девятьсот сорок восьмом? — сказал гебраист. — Но я вижу мало актерства в прусском канцлере.

— Я обозначаю появление сильного игрока, а именно Германии; прусский канцлер завершает Просвещение именно тогда, когда возникает опасность социализма, только и всего. Актер Луи-Наполеон еще играет по канонам Просвещения, он даже свой колониализм маскирует под революционное просвещение, но во втором акте драмы на сцене уже Бисмарк.

Гебраист понимающе кивнул.

— Хотите сказать, Стивен, что Бисмарк переиграл Токвилля?

— Поразительно, Тео, что вы вспомнили о Токвилле. Его зерно взошло: связал либерализм и демократию с разумным централизмом.

— По-вашему, модель Токвилля — это мина, подведенная под демократию?

— Если и так, то взорвалась мина только сейчас. Мы всегда разводили фигуры Токвилля и Луи-Наполеона. Однако во время Франко-прусской войны происходит любопытная рокировка социальных понятий. Наполеон Третий — это попросту Токвилль с претензией на глобальность концепции. Токвилль отошел от дел, а Наполеон Третий решил, что концепция работает повсеместно — хоть в Мексике, хоть в Пруссии.

— Вы, простите за прямоту, экстраполируете Франко-прусскую тысяча восемьсот семьдесят первого года на сегодняшний день?

— Я медленно соображаю. Вот, объективно возник социализм, и приспособить социализм к своим нуждам должно правящее меньшинство. Не отдавать же такую концепцию тупой толпе? Это самого Токвилля напугало. Читайте Шпенглера про единство «пруссачества» и «социализма» — и тогда появление Бисмарка на сцене становится понятно. Социализм не должен стать достоянием рабочего класса. Отдать социализм следует нации, это разумно, не так ли? — профессор политологии покачал головой, прислушиваясь к собственным мыслям. — Вот так мне видится та, давняя, театральная постановка. Бисмарк появляется потому, что Токвилль не может, а Маркс нежелателен. Актер ли Путин? Он блефует, он играет, но, если мы признаем диктатора актером, следует допустить, что помимо него существует автор пьесы, который не блефует.

— Попробуем разглядеть второй и третий акт, — согласился Диркс. — Допустим, сейчас Путин выдает Золотого тельца за Скрижали завета, трюк ловкий; он ведь так любит слово «скрепы».

— Что касается Джонсона, то он безусловно всего лишь актер.

— Как все сегодня.

— Революция — отнюдь не спектакль, как бы аристократ ни хотел видеть в революции актерство, — сказал Блекфилд. — Тем более, что на такой спектакль трудно продать билеты.

— Революция достоинства в Украине, — напомнил о своем присутствии Клапан, и ученые повернулись в его сторону с некоторым недоумением. — Вот здесь все изображено.

— Да-да, вы правы, — машинально сказал гебраист.

— Проблема в том, — продолжал Блекфилд, — что сегодня идентифицировать «революцию» невозможно: понятия «левое» и «правое» давно перепутаны и взаимозаменяемы. Что есть сегодня «ре-волюция»? Как нам сегодня перезапустить эволюцию? Сейчас как в тот самый период с тысяча восемьсот сорок восьмого по семьдесят первый — когда определяли, что является антиподом капитализму, — сейчас вырабатывают новую терминологию. Эти люди ищут точки управления. Они смешным образом склоняют слова «империя» и «демократия», потому что других слов пока в словаре нет.

— И речь отнюдь не о демократии, не о социализме и не о свободе, — сказал Диркс. Вспомнив о Клапане и Куркулис, гебраист смутился. — Бога ради простите нас, мы отвлеклись. Вы знакомы с работами Ницше? Читали Книгу Бытия? Могу предложить кофе?

— Я здесь отнюдь не для того, чтобы пить кофе.

С настойчивостью, которой наделены праведники, хрупкая женщина указала на свои произведения.

— Мы здесь, чтобы помочь Украине. Здесь изображены жертвы революции.

Профессора вертели в руках акварели с изображением жертв революции.

Стивен Блекфилд задумчиво сказал:

— Мне жаль, что вам пришлось пожертвовать