Каникулы Рейчел - Марианн Кейс

Плачущая Бриджит умоляет меня бросить наркотики. Разрушаем эту картинку – пафф!

Я занимаю деньги у Гэза, зная, что он на мели, а потом не отдаю – бам! Прихожу в себя на полу у себя в спальне, в сумерках, долго не могу сообразить, утро сейчас или вечер, – бац!

Отпрашиваюсь с работы по болезни в выходной Мартины, так что ей приходится в этот день выйти на работу, – вжжик!

Просыпаюсь в чужой постели с незнакомым мужчиной, не могу припомнить, занимались мы с ним сексом или нет…

Тут моя защита стала сдавать.

Воспоминания становились все обширнее и существеннее, и между ними уже почти не было промежутков. Я несла значительные потери. Сражаться становилось все труднее.

Люк ведет меня на вечеринку. Я не в себе до такой степени, что он вынужден увести меня в девять вечера, – пуме!

Выпиваю бутылку шампанского, которую Хосе подарил Бриджит на день рождения, потом вру, что это не я, – бах!

Говорю Люку, что Бриджит – шлюха, потому что мне кажется, что он на нее заглядывается, – один мой солдат убит.

Прихожу на открытие выставки с Люком, а ухожу с каким-то парнем по имени Джерри – и еще один убит.

Страшные мысли сменяют друг друга все быстрее и быстрее.

Заявляюсь к Уэйну в четыре часа утра, бужу всю квартиру, потому что мне срочно нужен валиум, – бабах!

Анна говорит, что не хочет стать такой, как я, – бам!

Меня увольняют с работы – бах! Еще раз увольняют – трах!

Забываю застегнуть юбку сзади после похода в уборную на одной вечеринке, и весь вечер все думают, что это у меня такой прикид по моде восьмидесятых, – гора трупов.

Кровь идет носом через день – пуме!

Просыпаюсь с синяками и не могу понять, откуда они взялись, – бамс!

Прихожу в себя в больнице. Подключена к монитору и вся опутана проводами – еще один наповал.

Соображаю, что мне промыли желудок, – опять убит.

Ясно понимаю, что могла умереть, – убит, убит, убит.

Игра окончена.

После собрания Анонимных Наркоманов в четверг и пятинедельного пребывания в Клойстерсе для меня, наконец, настал день прозрения.

Все началось вполне обыкновенно. Покончив со своими обычными занятиями, мы в восемь часов отправились в библиотеку. К моему разочарованию, и на этот раз к нам пришла женщина. Уже другая женщина. Но к тому времени я уже вдоволь наслушалась фантазий Фрэнси и подозревала, что ее рассказы на тему «на занятиях Анонимных Наркоманов столько мужиков!» – всего лишь одна из ее сказочек. Женщину звали Джини, она была молодая, стройненькая и симпатичная. Каждое слово Джини отзывалось во мне дрожью узнавания. Я быстро двигалась к ужасному открытию, к полному осознанию того факта, что я наркоманка.

Джини начала свой рассказ так:

– К тому времени, как я бросила принимать наркотики, в моей жизни не осталось больше ничего. У меня не было ни работы, ни денег, ни друзей, ни связей, ни самоуважения, ни достоинства.

Я так понимала ее, и это было таким ударом, что, мне показалось, земля подо мной содрогнулась.

– Наркомания полностью блокировала во мне всякое стремление идти вперед. Я затормозилась и жила жизнью подростка, когда вокруг все вели себя как взрослые.

Еще один удар точно в цель, даже сильнее прежнего.

– В каком-то смысле наркотики сделали из меня некую окаменелость. Я как будто законсервировалась.

Я с ужасом поняла, что на этот раз подземные толчки и дрожь просто так не пройдут, а непременно достигнут своего апогея.

– И самое забавное, – улыбнулась Джини, – мне казалось, что моя жизнь будет кончена, как только я брошу наркотики. Но ведь к тому времени у меня не было жизни!

Осторожно, этот камень – самый крупный!

В ту ночь я не смогла заснуть. Как землетрясение переворачивает весь дом вверх дном, и кухонный стол вдруг оказывается на потолке, так мои неожиданные прозрения перетасовали все мои эмоции и воспоминания, заставили меня сомневаться в каждом из них. Мир в моем сознании просто ходил ходуном, все переместилось таким образом, что раньше показалось бы мне неправильным, нелогичным, невозможным. Но я вынуждена была признать, что вот теперь как раз все на своих местах и так должно было быть и прежде.

Итак: жизнь полностью разрушена, у меня нет ничего, кроме долгов. Никаких средств к существованию. Четырнадцать пар туфель, которые мне малы, – вот что я могла предъявить в результате целой жизни беспорядочных трат. У меня больше не осталось друзей. Я потеряла работу и так и не приобрела профессии. Я ничего не добилась в жизни. Я никогда не была счастлива. У меня не было ни мужа, ни друга (даже в таком отчаянии я решительно отказывалась называть его «сексуальным партнером»). И больше всего ранило и оскорбляло, что именно Люк, человек, которому, кажется, единственному за всю мою жизнь, я была не безразлична, и тот, как оказалось, не любил меня!

На следующий день, в пятницу, Джозефина на занятии группы снова взялась за меня. Она понимала, что со мной что-то происходит, это все чувствовали.

– Рейчел, – начала она. – Сегодня пять недель, как вы здесь. Может быть, за это время вам пришли в голову какие-нибудь интересные мысли? Теперь вы видите, что действительно страдаете наркоманией?

Мне было трудно ответить, я еще не оправилась от шока, который испытала вчера вечером. Я словно попала в какой-то иной, призрачный мир. Там я вполне отдавала себе отчет в том, что я наркоманка. Но временами мне было так больно это осознавать, что я то и дело как бы переключалась обратно, возвращалась в прежний мир, где наркоманкой себя не признавала.

Тяжело было смириться с тем, что, несмотря на мощную стену, которую я воздвигла вокруг себя по прибытии в Клойстерс, я все-таки кончила тем же самым, что и все остальные пациенты: как же это получилось?

В моем сознании сейчас творилось примерно то же самое, что в стране, в которой вот-вот падет диктатура. Повстанцы уже стоят у врат дворца, но все равно никто до конца не верит, что могучий тиран будет повержен. «И все же, конец близок», – сказала я себе. Но тут же какой-то голос у меня внутри недоверчиво спросил: «Ты думаешь?»

– Взгляните-ка на это, – спокойно сказала Джозефина и небрежно протянула мне листок бумаги. – Прочтите нам.

Я взглянула на листок, но почерк был такой корявый и неразборчивый, что я сумела разобрать лишь отдельные слова: «жизнь», «яма»…

– Что это такое? – изумленно спросила я. – Похоже на детские каракули.

С трудом продираясь сквозь эту писанину, я наконец дошла до слов «Больше я не вынесу». Холодея от ужаса, я поняла, что эти каракули написаны моей рукой. Мне смутно помнилось, что «Больше я не вынесу» показалось мне тогда отличным названием для поэмы о воровке в супермаркете. Меня охватил ужас. Я сидела, тупо уставившись на паукообразные закорючки. Это не имеет ничего общего с моим почерком. Должно быть, я и ручку-то в руках с трудом держала.