Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

– Он так любит делать, – объяснила она в ответ на его обеспокоенный взгляд. – Притворяться мертвым.

– Почему?

Серва нахмурилась, отчего вновь стала выглядеть мудрее своих лет.

– Каютас ведь наверняка говорил тебе, что он безумен.

Он только раскрыл рот от удивления, на что она расхохоталась и вновь перевела внимание на реку.

И тут Моэнгус вынырнул из Священной Аумрис, мощно втянув воздух, черные волосы облепляли его лицо, шею и обвитые мышцами плечи.

– На вкус как земля, – со смехом крикнул он им сквозь шум ливня.

Священная Аумрис.

Как самый восточный край Великого Похода, Армия Юга последней перебралась с бесконечной плоскости равнин Истиули на более пересеченные северо-западные земли. Овраги и распадки теперь то и дело попадались на пути. Из-под иссохшей земли поднимались огромные камни, постепенно выросшие до довольно внушительных вершин с седловинами. На голых скалах этих вершин люди Кругораспятия замечали то тут то там руины, горизонт рассекали линии древних заросших дорог. Как и собратьев с запада, вид этих следов человеческой цивилизации воодушевлял – было удивительно, что в этих далеких краях некогда жило немало людей. Они перестали ощущать себя тут непрошеными чужаками, Впервые они осознали, что возвращаются на родину, а не просто идут в безвестность, что укрепило их души.

Они даже могли бы считать себя освободителями… если бы не окутывавшие их со всех сторон полотнища пыли до небес.

Теперь они пересекали самое сердце древнего Шенеора, самого слабого и наименее знаменитого из древних Трех королевств, которое граничило с суровым Аорси на севере и многолюдным Куниюри на западе. Адепты школы Завета, которым по ночам виделись эти земли в своем расцвете, скорбели об их разорении. Куда исчезли сверкающие белизной башни? Вьющиеся по ветру сине-золотые вымпелы? Отряды гордых и безжалостных, одетых в бронзовые доспехи рыцарей? То, что они увидели эти земли воочию, а не в Сновидениях, не уставало поражать.

Реки в гористой местности сделались более быстрыми, и это повлекло нарастающие трудности переправы через них. На равнине они настолько обмелели из-за засухи, что можно было просто переходить пешком покрытые илом русла. Теперь же армия двигалась по долинам с более крутыми склонами, где росли тополя, правда, почти без веток, срубленных на копья отступающим Полчищем. Впервые за многие месяцы люди Кругораспятия смогли отдохнуть у костров и поесть жареной рыбы, выловленной в реках. Слизывая жир с пальцев, они благодарили Войну за такую милость. Тем временем Уверовавшие короли спорили о том, как лучше обеспечить армии переправу через небезопасные реки в близости Полчища. Сами места переправы было найти нетрудно: шранки буквально перекроили всю местность, устремившись тысячами к бродам. Берега превратились в покатые склоны, а русла в болота. Можно было представить, как тут с визгом и воем прокатилась волна бледных, как трупные черви, масс, истоптавших все вокруг, что не могло не тревожить. Сама земля, казалось, еще содрогалась от этого топота, неся их отпечаток, словно саван – мертвого тела. Все вокруг провоняло.

Опасение, что Полчище начнет атаку, когда Армия будет разделена очередной рекой, оказалось напрасным. На первой переправе Кариндаса даже специально остался позади Армии с сотней своих адептов Вокалатай в бело-фиолетовых мантиях, в надежде, что им удастся использовать скопление шранков у переправы, чтобы избавиться от них. Несомненно, им удалось сразить тысячи, клубы едкого пара заполнили все вокруг, но шранки обнаружили другие места для переправы или же, сняв доспехи, просто переплыли на другую сторону, – так или иначе, на обратном пути нильнамешские маги видели под собой землю, по-прежнему покрытую массой шранков.

Король Амрапатар продолжал предпринимать предосторожности. Но постепенно начал считать реки и переправы в большей степени обстоятельством, которое было им больше на руку, чем представляло опасность. И скорой беды он не мог предугадать.

Троица путешественников разбила лагерь в развалинах крепости, от которой осталась только половина из-за обрушения стенки скалы, возле которой некогда были воздвигнуты укрепления. Серва сказала, что это место называлось Дагмерсор. Остатки цитадели неровными зубцами возвышались позади над ними, их силуэт четко вырисовывался на фоне звездного неба. Откуда-то доносился вой волков.

Сорвилу досталась первая стража. Он выбрал место над утратившей свое предназначение крепостью и сел на самом краю, свесив ноги. Охваченные ночным мраком леса. Некоторые деревья оторвались от собратьев, чтобы взобраться повыше, опершись на выступы почвы из-под скал, и их листва серебрилась в лучах Гвоздя Небес, а ветви проступали черными венами. Отовсюду из темноты доносились звуки: поскрипывание, жутковатый хор, поднимавшийся снизу и утихавший в тишине и пустоте небес.

У Сорвила дух занялся от величия этой картины.

Их странствия по затерянным руинам Куниюри нередко одаривали его красотой в такие моменты одинокого созерцания.

Мысли его блуждали, как это часто бывало, среди множества событий и зрелищ, свидетелем которых он стал со времени гибели отца. Его неизменно удивляло, что некто столь уязвимый, как он, был способен стать участником таких легендарных событий, да еще и двигать их. Чего он только не повидал. Интересно, каково будет вернуться в Сакарп, к остаткам прежней жизни, и попытаться поведать о том, что происходило – и происходит – за Занавесом? Будут ли его соотечественники поражаться его рассказу? Или с презрением отвергнут? Примут ли они эпические размеры происходящего или же сочтут лишь выдумкой?

Эти вопросы расстроили его. До сих пор возвращение на родину подразумевалось само собой: он был сыном Одинокого Города, и не было никакого сомнения, что он должен вернуться. Но чем больше он над этим раздумывал, тем менее вероятным оно начинало казаться. Если он выполнит волю Богини и убьет аспект-императора… Несомненно, это обречет и его самого на гибель. Если же ослушается и станет Уверовавшим королем ценой утраты своей бессмертной души… Разве это не просто иной род гибели?

А если ему все же суждено вернуться, как описать, не говоря уже об объяснении, то, чему он стал свидетелем?

Как ему остаться сакарпом?

Моэнгус нарисовался из мрака задолго до начала своей стражи и уселся рядом, такой же угрюмый и безмолвный, как и король Сакарпа. Тревога Сорвила быстро улеглась. Даже по истечении многих месяцев двойной жизни он не мог хладнокровно размышлять о предательстве в присутствии тех, кого собирался предать. В компании брата с сестрой он всегда становился дружелюбнее, что легко можно было принять за трусость.

Строить коварные планы он мог лишь в одиночестве.

Так они и продолжали дальше сидеть, молча глядя на лишенные света просторы и впитывая то ощущение товарищества, которое нередко возникает между молчаливыми мужчинами. А поскольку Сорвил не смотрел на него, Моэнгус оставался задумчивой тенью на периферии зрения, от которой веяло физической силой и непокоем.

– Твой отец… – отважился наконец спросить молодой король. – Он действительно… постиг Бога?

Сорвил даже не знал, отчего вдруг решил разоткровенничаться. Вероятно, как он начинал осознавать, возможно привыкнуть к постоянным противоречиям, так же как и к глубокому горю.

– Странный вопрос для Уверовавшего короля, – фыркнул принц. – Следовало бы передать тебя в руки Судей!

Сорвил лишь укоризненно на него посмотрел.

– Оглянись вокруг, – продолжил Моэнгус, пожав плечами и потерев свой бритый подбородок, как всегда делал, когда приходилось серьезно о чем-то подумать. – Все поднялись против Отца, а он все же побеждает. Даже Сотня объявила ему войну!

Сорвил сморгнул. Последние слова были не в бровь, а в глаз.

– Что ты хочешь сказать?

– Правду, Лошадиный король. Ничто не оскорбляет людей и богов сильнее…

Сорвил не знал, что ответить, и просто смотрел на него. Могут ли боги ошибаться?

Но ведь именно об этом и был тот давний урок Эскелеса, разве нет? Все боги были лишь фрагментами Бога, частицами целого, как и люди. Схоласт бы определенно сказал, что и Ятвер – такой же фрагмент… Равным образом не видящий целого.

Возможно ли обмануть Великую Мать?

Если принц-империал заметил его страх и замешательство, то не показал вида. Моэнгус был не из числа мастеров речевого этикета. Уставившись на помигивающие созвездия на западном горизонте, он продолжил, нимало не заботясь, слушают его или нет:

– Конечно, Отец постиг Бога.

Армия Юга достигла Хойлирси, где в древние времена выращивали лен. Северной границей Хойлирси служила река Ирши, стремительная и глубокая на протяжении нескольких сот миль, почти до самого впадения в море Нелеост, где несколько успокаивалась. Даже в древности мест для переправы через Ирши было очень немного, отчего жрецы-барды нередко пользовались именем реки как синонимом преграды, требующей обхода, а переправы через нее – как метафорой смерти. «Ири Ирши гранпирлал», – говорили они о павших героях или о тех, кто не мог принять решение вовремя. «Жестокая Ирши увлекла их».